Случай был удивителен. Оказалось, что год или полтора назад у отца Варсонофия погиб единственный сын. Его убили, причем убили как-то особенно зверски и нелепо. Началось следствие. Отец Варсонофий на время исчез. Он не мог оставаться в том месте, где все ему говорило о смерти сына. Супруга у него также недавно умерла, так что утешать ему было некого. Следствие, как водится, не нашло убийц. Но, как выяснилось, отец Варсонофий сам как-то выявил их. Ими оказались будто бы какие-то совершенно юные убийцы, чуть ли не школьники десятого класса. Такой пошел слух, такое веяние. И только. Только, потому что сам отец никого не выдал. И обращались к нему жрецы правосудия и молили, и просили, потому что было у них не закончено дело, и зло должно было быть наказано, но только он ничего так и не сказал. Решили, что свихнулся Варсонофий. Прислали специальную комиссию. Та против ожидания определила, что он не свихнулся, а находится в совершенно ясном уме и здравой памяти. Что все нормально с отцом и все в порядке с его здоровьем.
Снова обратились с просьбами выдать убийц, но тщетно.
Он простил их. И простил совершенно.
И вот, когда он простил их, в муке и в борении с собой, заставил себя забыть, заставил не ненавидеть их. Заставил себя, как говорится, полюбить, вот когда он сделал это, то есть сделал то, что должен был сделать по сану своему, в нем и произошли некоторые неожиданные, замеченные всеми перемены. Стал он, по словам пришедшего мышиного старичка, искать истину и искать зачем-то нового Бога. Старый его отчего-то уже не удовлетворял. И, говорят, нашел. Слух об этом проскочил по всей Москве, и стали к нему стекаться новые люди, которые в старом Боге этак разуверились, а нового еще не обрели. Слух ширился. В храм его приезжать стали самые разные люди, и все интеллигентные, ищущие. Дошел слух и до церковного начальства, и то засуетилось, стало теребить отца Варсонофия и говорить, чтобы он прекратил свои проповеди, но тот заявил, что ничего такого он не проповедует, а все по закону. Пришли, неожиданно — как начальство любит, — проверили. И ничего не обнаружили. Да так и оставили, благо прихожан прибавилось в несколько раз. И церковь уже не вмещала тех, желавших посмотреть и послушать человека, простившего убийц, выполнившего заповедь, которая так редко, а то и вовсе никогда не выполняется. Вот такой оказался отец Варсонофий. И больше ничего не удалось выудить Майкову у старичка. Он и не знал ничего более. О новой вере ничего сказать не мог. Потому что понятия о ней не имел.
Итак, церковь Преображения о пяти главах у Арбата.
В переулках.
Снегом заметена. Уютна и близка человеку.
У церкви небольшой домик. Красный, как и сама церковь.
Майков пошел к нему на следующий день, как и договаривались.
Отец Варсонофий встретил его в прихожей. Это был человек небольшого роста, плотный, с гладким, свежим, молодым лицом и окладистой небольшой, русой бородой. Он был почти совершенно лыс. Что не вязалось с его саном. Но что делать? Отец Варсонофий был не в духовном платье — черном костюме и черном же галстуке. Что спервоначала поразило Владимира Глебовича, так это глаза Варсонофия. Ясные и пронзительно колючие, словно выхватывавшие в вас нечто, что вы и сами не знаете. И добрые глаза. Такие добрые, что сразу чувствовалось расположение к этому человеку.
И еще. Возникло впечатление у Майкова. То первое, часто такое правильное впечатление, что перед ним человек какой-то огромной, почти нечеловеческой силы, какой-то огромной устремленности. И было ему, куда стремиться, куда идти. Это чувствовалось. Такой человек, останься он один, совсем без людей кругом, в полном одиночестве, он все равно не упал бы духом, все равно не остановился бы в своем движении. Он был одним из тех редких людей, которые движутся всю жизнь, не застывая, не умирая, а словно следуя за чем-то, за какой-то важной, им одним ведомой целью. Они стремились поймать эту цель, столкнуться с ней. У него было лицо старообрядца. Лицо фанатичное и мягкое одновременно, лицо человека, который во что бы то ни стало будет идти к правде, и каковы бы ни сложились условия жизни, будет говорить эту правду. Открыто и прямо.
Это тотчас привлекло Майкова. Ему всегда нравились такие люди. С такими людьми у него сразу возникал контакт, откровенный и полный, будто он был знаком с ними всю свою жизнь.
Голубые, колючие зрачки его глаз смотрели на Майкова.
— Вы Майков?
— Да.
— Слышал о вас, проходите.
— Спасибо.
Уютная комната, чай на столе, все, как обещал вчерашний пришелец.
Майкова ждали.
Расположились на диванах. Расположились по-деловому. Владимир Глебович чувствовал, что они сразу перейдут к делу. К тому самому важному делу, за которым он пришел сюда. К делу его или, вернее, их жизни.
— Скажите, отец Варсонофий, — сказал Майков, — вот вы так поступили. Так, как завещано, как писано в Писании, вы, наверное, верите в Него, вы во все, что Он завещал, верите? Объясните мне, как вы можете в это верить, и в иконы, и в молитву, как? Не кажется ли вам, что сейчас уже нельзя? Уже так нельзя.
