— Мне иногда кажется, — продолжал он, — что Бог просто не может справиться с этим миром. Что он создал его как нечто совершенно отличное от себя, нечто отстоящее, как некую прелестную игрушку, и законы его Он создал, а сейчас-то не может справиться. Мир отходит от Него.
Но это-то Майков уже «проходил», он уже знал это и пропустил сквозь себя эту теорию. Этим Майкова уже было не провести.
Он просто отметил про себя, что и мысли Варсонофия текли по какому-то общему для них двоих кругу, а может быть, не двоих, был еще ведь и кто-то третий? Кто-то опять живущий рядом, в рясе, а может, и нет? Третий.
— И я понял, что Бог постижим, что он совершенно прост, — сказал вдруг Варсонофий.
— Я тоже так думаю, — сказал Майков. — Он совершенно прост. Он не может быть не простым, вообще в мире все просто, если совесть чиста, это понимаешь, если же нет — все сложно. Также и Бог, в нас просто еще нет того или мало того, что может Его почувствовать.
— Души в нас мало, — дополнил священник. — Но мне кажется, сейчас она нарастает, сейчас происходит нечто, нечто великое.
— Мне тоже так кажется. Какой-то новый слом времени, какое-то откровение.
Они были уже почти что сообщниками, прозревающими Нечто, невидимое для остальных.
— Так вот, — продолжил Варсонофий, — тогда я вдруг понял, что и молитвы и чудеса, что все это суть-то образы, что это не самое главное, что за этим стоит Нечто. Неуловимое, некая явная и скрытая структура, и что она, эта структура, может «одеваться» в разные одежды и тогда вера примет разные одежды, но по сути все останется прежним, когда я понял это, когда я увидел этот холодный, незыблемый — про него и сказать нельзя, что он движется куда-то или что он стоит на месте — каркас мира, каркас законов, тогда я понял одну увлекательную вещь.
— Какую же?
— А такую, что все наше движение, все, что мы видим, есть смена образов, а за этим — Нечто, некая вещь, некое Что-то, некая картина.
Хаос фигур пронесся в сознании Владимира Глебовича. Вот так раз, вот вам и священник. Кажется и в рясе, а в сущности ведь кто? Атеист. И какой. И благородство и какие поступки. «И прости врагов своих, и возлюби их как ближних».
— Тогда зачем же все?
— Не знаю…
— Тогда зачем же жизнь?
— Жизнь приятна, жизнь награда, она единственная, больше ее не будет.
— Зачем же прощать, зачем любить, зачем страдать?
— Все это, — шепнул Варсонофий, — не для нас, не для нас с вами, милый Владимир Глебович, все это для чего-то большего, а нам награда — наслаждение и чистая совесть, вот ведь какие награды, и вера, да — вера также радость. Ведь вера же не ушла. Представьте, она не ушла, тут действует закон сохранения чего-то, энергии не энергии. Но чего-то, веры, может быть. Ведь мы все. Владимир Глебович, все мы, русские люди, верим, — сказал он свою роковую фразу.
— Как верим?
— А так, очень просто. Вот вы говорили, христианство, там чудеса, спасение, воскресение, всепрощение, а христианство-то мы как ни один народ мира прошли и усвоили, хотя не очень-то в него верили, нам, брат, мало христианства. Нам издавна нечто иное нужно, и развитие наше бесконечно. Именно бесконечно, потому что мы соприкасаемся с безднами, с такими безднами, что и представить пока страшно. А христианство? Так мы простили, массово простили и, можно даже сказать, полюбили врага своего, в масштабе целого народа.
— Как же?..
— А немцев, в войну. Что бы они с нами сделали, догадываетесь? Где бы мы были, в каких крематориях, если бы они победили, что было бы на месте этого города, сколько крови, какие дома? Вот ведь как, а такое даже в мысли не просто простить, а мы не только простили, но и полюбили, и к любви призываем, вот ведь как, а это ведь духовный подвиг, тут мы уже зашли дальше, чем за христианство. Тут мы показали, что просто оно для нас, просто не для одного подвижника, а именно в массе. Тут в нас, если хотите, великое уже зерно заложено. Вы понимаете мою мысль, конечно, или предчувствуете?
— Сейчас уже понимаю, — сказал Майков.
— Отлично. Вот вам и вера. Она никуда же не девается. Вот, например, что такое воскресение из мертвых по сравнению с вечным счастьем, вечной радостью, которые мы хотим так просто, запросто построить, что это такое, вы никогда не задумывались над этим? Нет, и никто не задумывается. А тут есть некие связи. Так вера-то не оскудевает, только в иного, в иное, иной образ ее одевает, а за ним, что за ним, какая «статуя», какая холодность, какой каркас, какая неизвестность?
— Материя?
Он еще полностью не вместил в себя произнесенное, но понимал, что это произнесенное имеет для него, для его Бога какое-то огромное значение. И было у него такое чувство, что он сейчас находится на краю пропасти и вот-вот упадет в нее.
Кружилось что-то под ногами.
Земля падала в пространство, пространство же падало в иные, неведомые еще дали.
