Как далека.
Если есть стена во Вселенной, то что за ней?
Ничего…
А потом? Не это важно, а вопрос поставленный в нас.
Вопрос и закон.
И сам этот закон показался Майкову сейчас податливым и нежным, и он понял, что нет ничего в мире более гибкого чем закон. Чем незыблемый закон мироздания.
Он понял.
«А Бога-то нет», — подумал он.
Совсем нет.
И что-то страшное, жестокое, уравновешенное было вместо Него, для чего справедливость и разум, закон и радость, и вдохновение, и сам образ, сам светлый образ, и любовь были слугами, а не Оно слугой их.
«Как же, как же жить с этим в сердце? — думал Владимир Глебович. — Как жить?»
И не было тут ответа.
Шаги, шаги, шаги, эти легкие, воздушные ее шаги навстречу небытию. Ах, если бы не было их, если бы не было, если бы можно было искупить, если бы, если бы, но не будет если бы, и потекут новые и новые бессонные ночи, когда он будет видеть и слышать эти шаги, и ее лицо будет перед ним.
Ох уж этот кристалл жизни, ох уж эти времена. Взять бы их всех да сжечь где-нибудь в какой-нибудь немыслимой топке. Но нет такой топки, неистребимы они, и это вы прекрасно знаете, Иван Геннадиевич.
— Совесть, милейший Иван Геннадиевич, — говорил Иван Иванович, — есть не что иное, как переплетение малейших таких молекул, состоящих из переплетения атомов, соедините вы молекулы так и так, или же вот так, — он что-то рисовал на чистейшем листе бумаги, что-то непонятное умное и ученое, — то получится один результат, если же вот так, — рука выводила какие-то схемы, — то получится совершенно другой результат.
Вот уж эта наука. Вот уж эти ученые до чего додумались. До каких немыслимых тонкостей.
Но не верилось Ивану Геннадиевичу тогда в эту науку, лучше бы ее не было, этой науки. И не верилось тогда в эту совесть.
Но был же розовый флакон, был шприц и был укол. И были перемены в Петре Петровиче.
За день до укола, он такой счастливый и радостный возвращался с работы в Центр. Но после укола он совершенно решительно переменился. Что-то тягостное, нехорошее, блуждающее появилось в его лице. Само лицо вытянулось, исчезла с него былая уверенность и вместо нее появилась эта поганая улыбка, выражающая какую-то жалость и беспомощность. — «Ай да Иван Иванович, ай да психолог, ай да интеллигент! Вот это да! И как ловко, как решительно он это проделал, как прекрасно. Нужно, нужно учиться у интеллигентов», — думал тогда Болдин. Тут нужно отметить, что происхождение Ивана Геннадиевича было самое пролетарское, и знания, опыт и интеллектуальность Ивана Ивановича его поражали до глубины души. Развиваться нужно, товарищи, становиться культурнее и разностороннее.
Итак, Петр Петрович вдруг умолк.
Итак, Петр Петрович молчал неделю, другую.
Потом Петр Петрович отказался выходить на работу.
Когда ему намекнули, что он может потерять свою руководящую должность, то он ответил, что ему не нужна никакая руководящая должность, что она ему и даром не нужна, что он не хочет быть преступником и не хочет мучить людей зря.
Обратились к Ивану Ивановичу.
Тот сказал, что все идет отлично и в соответствии. И потер руки. Он даже объяснил, что по его теории, которая гласила о том, что там в голове и в совести у человека что-то может меняться, если молекулы повернутся под определенным углом, и что он, Иван Иванович будто бы выделил какие-то тонкие и совершенно невидимые нити — Болдин, конечно, вульгарно пересказывал, — которые тянули эти молекулы и поворачивали их. И что открытие этих нитей есть великое открытие, и что в другом бы месте ему, Ивану Ивановичу, дали бы Нобелевскую премию, но он патриот и понимает необходимость строгой и всемерной секретности. И что это только цветочки, а ягодки в соответствии с выше утвержденным экспериментом еще будут. Да такие, что закачаетесь, потому что ягодки эти вдруг покажут, что может оказаться потом и какое будет наше развитие в дальнейшем, если время изменится в соответствии опять же с теорией Ивана Ивановича.
Через день Петр Петрович спросил, почему он должен был быть начальником?
Еще через день он сказал, что всякое начальство — несправедливо.
Все это, по словам Иванова, «соответствовало»…
Иван Иванович потирал руки.
Некоторые служители Центра потирали вместе с ним.
Авторитет Ивана Ивановича.
О!
Авторитет Ивана Ивановича.
А что он такое, собственно?..
Кому положено — знают.
Но он-то, Болдин то есть, и тогда уже усомнился.
Но — выше одобрено. Одобрено, одобрено. Тут, братцы мои, ничего не попишешь. И тогда не попишешь, и сейчас ведь также не попишешь, да кто же этого не знает, позвольте?!
И стала ткаться картина поведения Петра Петровича, которая зарисовывалась, фотографировалась, координировалась, согласовывалась, намечалась все резче и резче.
И Петр Петрович сказал вдруг, что не будет он начальником и что железную дорогу вообще тут не нужно строить, и что это обман.
Враги, враги, враги, — шепнули кругом.
