Хозяин встретил их радостно. Это был юноша в джинсах и фуфайке. На вид ему было лет восемнадцать, на самом деле — двадцать пять. Он жил, как вы догадались, в том прелестном жилище, которое знакомо многим москвичам, скажем, тридцатых годов. Он обитал в мансарде. То есть помещении, находящемся практически под самой крышей, некоем сарае, построенном на чердаке и отделенном от чердака только тонкими дощатыми засыпными стенами. Круглое окно выходило в чердачные выси. Из него виднелись крыши, занесенные нетронутым глубоким и пушистым снегом и сплошь усеянные многими трубами. Печными или вентиляционными. Сама мансарда состояла из двух смежных маленьких комнатушек и крохотной кухни, обитой грубыми досками. В маленькой комнате был кабинет нашего Фауста. В большой — «гостиная». Юноша извинился, нет он не мог принять высоких гостей в гостиной, он предлагал для беседы свой кабинет.
— Понимаете, — рассуждал он, — опыты, книги, всюду книги, неразбериха.
Действительно, неразбериха царила.
Из двери, ведущей из кабинета в гостиную, были видны сваленные на полу сотни томов, в том числе и толстенных, какая-то черная материя, натянутая на стены, зачем-то лежащие на столе турьи рога, какие-то уже совершенно научные склянки, реторты, пробирки, шприцы. И прочее.
Вошли в кабинет. Надо отметить, что хаос тут был совершенно не меньший, а даже больший, чем в гостиной.
На полу лежал толстенный том в коже, открытый на каких-то загадочных латинских страницах, испещренных кругами, черепами и различными многоцветными и черно-белыми схемами. На столе был желтый, старый, потрескавшийся череп. Красный бархат был рядом, потом раковина, потом какая-то чаша, ограненная металлом, потом чашки и кофейник, старый, дымящийся на спиртовке. И сама старая спиртовка — очаровательная малюсенькая скляночка, старинная и вызывающая.
Еще стояли тарелки, еще разбросаны ложки и куски сахара. Всюду книги, самые разные, на всех языках. Даже иероглифы усмотрел наметанный на орнаментах глаз Владимира Глебовича. Букет увядших гвоздик стоял в вазе на столе. И — самое главное, самое очарование — маленькая изразцовая печурка.
— Понимаете, дом строили давно. Всюду паровое отопление, тогда жить было негде, вот и построили, по сути, сарай на доме, — мансарду, сарая не видно, а он сарай, — это Фауст уже сам объяснял. — Вот и печка, потому что сооружение — это отдельное, необычное. «Дом» на доме. Сарай на доме. Топить надо.
Раздался грохот и шипение.
Саша варил кофе по особенному рецепту.
Как узнал Майков, современный Фауст-87 питался кофе и пельменями, потому что считал, что это «самая здоровая пища» и потому, что средств, которые ему достались от общего людского пирога, хватало именно на кофе и на пельмени. Кофе помогал ему не спать ночами. Он работал ночами. А пельмени — не умереть с голоду.
Вот и все.
Выпили кофе. Кофе был душист и прекрасен.
Откуда такой кофе? Один друг физик был на стажировке в Вене и привез, знаете, там настоящий кофе, у нас из кофе вытягивают кофеин. Его кладут в такие большие мешки из прочной стальной проволоки и обрабатывают перегретым паром, потом пар фракционируют и выделяют из него кофеин. А то, что останется, — эти худые сушеные зерна, так их и продают, нам, покупателям. Это узнали Майков и отец Варсонофий у Саши, когда он наливал кофе невероятного аромата в чашки с изображениями драконов. Чашки японские, уже слегка побитые, как-то от кого-то достались, то ли от тети, то ли от дяди. Да — так вот — у «них» кофеин не вытягивают. Почему у них не вытягивают, а у нас вытягивают? Это Сашин вопрос. Он почему-то особенно негодует по поводу кофеина. Как же так? Почему же так? Как же так, как же, действительно, так? Вот вопрос.
Но не за кофеином же они сюда пришли, и не за австрийским, хотя не австрийским, а тем же дружественным эфиопским кофе? Нет, конечно. А за другим.
За Богом?
Да, за Богом. А какой он Бог и где же он? Кто знает, где искать его, так вы, значит, как и отец Варсонофий? — все расспрашивал и расспрашивал Саша. — Очень, очень любопытно. А я, а я такой же, почти такой же, — удовлетворял он любопытство Владимира Глебовича. — Во что, собственно, верю, да ни во что, представьте себе, что ни во что, разве может такое быть, а почему бы и не может? А что у меня есть, а есть у меня, — промолвил Фауст, — некоторая концепция. Представьте себе, именно — концепция, и может же такое оказаться на мансарде, в таком нелепом окружении, но скажу вам по секрету, только тут и может по-настоящему оказаться, а не там, он показал куда-то вниз, где кипел в снегу город, холодным своим утренним кипением, осенним, туда, где стояли высокие и низкие разнообразные дома. Там в институтах, где корпели ученые, ничего, естественно, не могло быть, — это пояснил он, новый Фауст.
— Когда-то, — сказал Саша, — я готов был душу отдать дьяволу за некоторое знание, а теперь, теперь же мне кажется, что я знаю.
— Так мы, собственно, и сблизились, — сказал Варсонофий, — на этой почве.
