— Вот видите, видите как, — сказал Майков, — и теперь вижу, что не я один этим болею, не я один мучаюсь.
— Конечно, — сказал Саша, — это вы правильно думаете. Только знайте, — сказал он серьезно, — знайте, для того, чтобы вам стать на мою точку зрения, вам придется продаться ему — он кивнул на череп, обязательно ему, но это совершенно не страшно. Он такой же, такой же, как и тот, как ваш Бог. Они — дети одной причины. Есть ведь и еще одна причина. Самая страшная и самая таинственная, перед которой и Он и Он — самые обычные дети.
— Да что вы говорите?
— То, что думаю, Владимир Глебович, я всегда говорю то, что думаю.
— Вы предполагаете?..
— Я предполагаю, что и Он и Он — обыкновенные иллюзии, но есть Нечто Третье, нечто неизвестное и таинственное, нечто, от чего волосы могут зашевелиться на голове, если вдуматься в него, если представить Его, и это Нечто, заметьте, есть явление совершенно реальное, всеми признаваемое, или им всем кажется, что они признают его.
— Это она — материя, вы же физик, вы так можете говорить только о материи? — спросил Майков, ожидая положительного ответа.
— Я не физик, отец Варсонофий в шутку зовет меня Фауст-87, в этом много правды, современная физика в полном тупике, только ваше сердце может подсказать вам правду. Нет, я не физик.
— Так это — материя?
— Не говорите при мне этого слова. Не говорите.
— Почему же?
— Потому, — Фауст снизил голос до шепота, глаза его заискрились и сузились, и казалось, желтый череп, который он наигранно держал в руках, вот-вот треснет, с такой силой он сдавливал его этими руками, — нет, слышите, нет никакой материи, ваша материя — это, простите (простите и вы нас, дорогие товарищи, что мы вынуждены передать эти слова, но это подлинные слова подлинного человека, тем более Фауста-87), это чушь, ее нет, нет совершенно и безвозвратно. Понимаете ли вы это?
Кощунство было произнесено.
Мир летел в пропасть, он рассыпался на мелкие осколки, он напоминал картину уважаемого Майкова.
— Нет, — слышите, — нет никакой материи, — беспокоился Фауст, словно кто-то его обвинял в том, что он говорит, что нет ее.
Вот ведь какая история.
То есть она, а то и нет.
— Так в этом состоит ваша концепция? — спросил Майков.
— Именно в этом.
— А как же весь мир, как же все горы, как же все тверди, как же Вселенная?
— Сейчас я вам все объясню. Что вы понимаете под материей?
— Ну как что, — сказал Майков, — молекулы, атомы, известно что, вы же сами, как ученый…
— Никакой я не ученый, я просто человек, нет на свете никаких ученых, вы хотя бы это поймите, — раздражался Фауст.
— Хорошо, хорошо, — сказал Майков, — хорошо, пусть и ученых нет, но вы расскажите, пожалуйста, свое мнение.
— Это пожалуйста, это сколько угодно.
— Мы слушаем вас, — сказал Варсонофий. — Внимательно слушаем.
— Вы говорите — атомы. Ну хорошо, предположим, что атомы есть, а что за атомами? Хорошо, пусть там ваши электроны и протоны, а что за ними?
— Мезоны, — сказал Майков малознакомое слово.
— Отлично, мезоны, мю-мезоны и прочее, там еще и нейтрино есть, многое там еще есть, к чему можно отнести название частицы, но и они ведь из чего-то должны быть созданы. Вы с этим согласны?
— Конечно, что-то должно быть, — сказали Майков и Варсонофий практически в один голос. — Обязательно должно быть.
— Вот видите. Вы соглашаетесь с этим, и не потому что вы что-то знаете как физики, а потому, что в вас есть это знание, извините, отец Варсонофий, вера, что там что-то есть, и это что-то есть материя. Не будем спорить, откуда появилось в вас это загадочное знание, которое с такой легкостью расщепляет мир и доводит дело до таких уже совершенных тонкостей. Давайте для начала поговорим научно.
И Фауст-87 начал говорить научно. Он это делал привычно и легко, и Варсонофий с Майковым только, извините, рты открыли, пытаясь поймать научные тонкости и перевести их в свои ослабевшие и неподготовленные мозги, в явления, понятные этим мозгам, в образы ясные и в известной степени кристальные. Пытались.
Попытка — не пытка. Однако эта попытка была подобна пытке. Слишком трудно она проходила, слишком трудно умещалось сказанное в слабых человеческих головах. Ах как трудно.
И мысль товарища Фауста полетела с такой привычной легкостью, с таким изяществом по мирам невиданным, фантастическим: и наверняка существующим, потому что товарищ Фауст так точно ссылался на различные работы, проведенные тут и там, во всем мире на разных там синхрофазотро… — и не выговоришь, извините —…нах, на разных микроскопах, антеннах и прочей премудрости, о которой и говорить не стоит, чтобы еще более не усугублять тяжелого впечатления. Сначала мысль его полетела вверх, в неизведанные просторы Вселенной, туда, где нет конца, и есть бездны, туда, перед чем дрожит человеческое воображение от напряжения и радостной истомы. И сказал товарищ Фауст на ушко, что размеры этой Вселенной 10 в 23 степени километров. Что это черт-те сколько.
