Но она еще расширяется, еще летит, оттолкнутая от какой-то точки — но о самой точке позже скажем — и летит себе, и потому угнаться за ней невозможно. Угнались и просветили каким-то там телескопом на 10 в 22 степени километров, пока же смотрели картинку, а она, глядь, еще на три порядка ускакала, на три триллиончика световых лет, вот тебе и раз. Вот и попробуй угонись, единственная надежда, что она снова сжиматься начнет, а еще как быстро. Только вот тогда еще есть угроза. Может, все так сожмемся, что некому и посмотреть будет на эту сжимающуюся прелесть.
Сначала полетела мысль его вдаль, в области безбрежные, а потом уже внутрь, в глубь мира, в эти самые атомы и молекулы, в нейтроны и протоны, в мезоны, фигоны разные. И как полетела! С не меньшей резвостью, с не меньшей страстью! Чувствовалось, что каждый мезон был этой мыслью обсосан до основания, до полной умопомрачительности и полной четкости, и многое было в нем известно продавшему душу свою Саше. Ох как многое! И ухватил он его за рога, легко и ловко, ай как ловко, даже страшно, как ловко.
Вот так. Вот такие дела. И оказалось, что можно внутрь этой материи (слово надо в кавычки брать) — Саша предупредил — что внутри этой самой материи есть еще пространства на минус десять в двадцать пятой, что еще можно туда заглянуть, с помощью частиц и разных хитростей. Уверяю вас, читатель, что не нужно нам знать этих хитростей. Давайте поверим Саше на слово. Оно стоит доверия. Стоит по мысли своей и концепции. Ах как стоит. И такой человек, кстати говоря, пропадает на арбатской мансарде!
Так вот — полетели Сашины мысли в глубины далекие, в глубины жуткие, шутка ли сказать: десять в двадцать пятой извне — это Вселенная. И внутрь еще. Столько же за атом. Еще — бездна. Там, а это знаете, что значит, что внутри атома есть еще глубины не на одну Вселенную!
Так вот, построил наш Фауст две этакие махины. С легкостью и резвостью необычайными. И продолжал далее свой рассказ. Майков с Варсонофием слушали, открыв рты, как на молитве. Так вот, снова заметил наш Фауст. Вот так при этих минус в тридцатой или сороковой там, в глубине атомов и протонов, там уже совершенно иные пироги, там уже нет (не падайте в обморок) ни времени вам, ни пространства, совершенно нет, и значит, там уже и количества нет. А материя, или так называемая материя, еще все же есть. Есть же. И пустоты-то там нет, а она — есть. Как тут быть? И это все тоже рассчитано. И еще как, с какой точностью. Истончалась она, материя, по мере хода своего в глубь себя же, такого, кстати, приятного Владимиру Глебовичу хода. Истончалась и совершенно доистончалась, найдя предел своей хотя бы внутренней бесконечности.
Нету времени, нету количества, нету, значит, частицы, того маленького-маленького такого «камушка» жизни, которого и самого-то представить нет никакой возможности без риска свихнуться. Риск таковой тут был, и Фауст это понимал. Но не боялся, потому как — понятное дело — был запродан дьяволу совершенно и бесповоротно. Оттуда и такие знания без помрачения рассудка! Откуда же еще? Мы же не наивные люди, мы же понимаем, сейчас в двадцатом веке, что — неоткуда.
Так вот их — пространства и времени — таких милых и ясных — нет, а она, материя, все одно есть. Так где же она? Тут рассудок и буксует, тут уже область отца Варсонофия, помните, мы говорили, что нынче все сходится: и вера, и безбожие, и радость, и печаль, и мир, и анти-, извините, мир. Все — буквально. Это был первый парадокс в концепции Фауста-87. Значит, мир наш, весь этот огромный мир, вырос из зерна, уходящего корнями в никуда. В пустоту, да и не в пустоту, а именно в эту материю, в эту жесткую и понятную. А она возьми себе — и пшиком обернись. Оборотень какой-то, а не вещество. Просто кошмар. Просто ужас. Не за что зацепиться бедному человеку, некому ему руку подать, разве дьяволу?
Нет времени, пространства нет, а она — «материя», опять в кавычках — есть и вечно будет и никуда не денется, ах рабы мы, чьи-то рабы. Раз так. Но мало того. Раз так, — считает Фауст, — так и мир наш целиком вырос из зерна, из небытия, все эти десять в тридцатой километров, все эти триллионы световых лет — все это из ничего, из пуустоотыыы! Из пшика. Это также попробуйте уместите. «Вот это картинка, вот это да», — думали Майков и отец Варсонофий. Что тут разные божественные чудеса, действительно, что тут воскресение из мертвых и вечная жизнь!
Но и это еще не все в мире, полном относительности и черт-те чего. Нет не все, тут много еще намешано. Многое, о чем есть сказать. Ах как много.
