Лаван совпадал с какою-то гранью его личности, а он, Майков, соединялся с гранью личности Лавана. И в этом соединении рождалось нечто третье, некоторое третье качество, а может, существо. Они работали, как единый синтезатор, дополняя друг друга. Как некая единая «машина» мысли. Это было редкое и поразительное сочетание людей, столь разных по возрасту и жизненному пути…
И вот произошла эта встреча.
— Расстриглись? — спросил Лаван ехидно.
— Расстригся, — сказал Майков без тени смущения, — и еще как расстригся.
— Я так и думал…
— И не предостерегли?
— А зачем, зачем же мне вас предостерегать, вы, мой милый, самостоятельная личность, к чему же я буду вам диктовать свою волю и свои настроения?
— Чтобы уберечь от ошибок.
— Каждый должен делать свои ошибки, если он не будет их делать, то у него не будет его жизни, не будет его судьбы. Жизнь — это прежде всего ошибки, или так называемые ошибки. А потом, сейчас на вас приятно посмотреть. Вы загорели, прекрасно выглядите. Монастырская кухня пошла вам на пользу. Отдохнули. Переменились.
— Это только так кажется, Павел Николаевич, — сказал Майков. — На самом деле я все тот же. Я все тот же странный, может, ненормальный человек.
— Это вы бросьте. Лучше скажите, Бог-то есть?
— Нет Бога, — сказал Майков. — Совсем нет.
— Что так? А монастырь, а старцы, а молитвы, как же они вас в свою веру не обратили, а таинства Троицы и Воскресения? Как же это?
— Это все, может быть, и есть, — вполне серьезно сказал Владимир Глебович, — и это, может, и правда, грань правды, но Бога-то целиком нет.
— А что же есть? — спросил Лаван серьезно уже.
— Есть Нечто, перед чем и Бог и дьявол — жалкие игрушки, перед чем все чудеса эти — также лишь игрушки и несерьезные бирюльки, — Майков опять говорил очень серьезно. — Нечто такое, что и во мне есть, и в вас, и вообще всюду в мире. Нечто, — Майков задумался, как бы оцепенел, представляя себе это Нечто.
— Вот оно как?
— Да, я чувствую это. И картины мои, и вся жизнь моя, а то и наша, тут, в этой стране, с этим странным образом связаны, я еще точно пока не могу сказать, но я ощущаю, я предчувствую. Поверьте.
— Верю. Так, значит, нет Бога?
— Нет, — твердо сказал Владимир Глебович.
— Что же есть?
— Есть Мир в его целом. Он живое существо. И мы — части его. Это есть.
Говоря это, Майков представил себе снова будто некий кристалл, который еще повернулся в нем, на мгновение, на чуть-чуть, и мир от этого стал уже иным, нет, он, может быть, был тем же, что и только что, и год, и миллион лет назад, но новый образ осветил его, оттеснив старый образ, и от этого мир стал иной. Из простого поворота родилась бесконечность, бесконечность образа, а значит, и бесконечность жизни.
Майкову снова стало страшно, так же, как тогда, когда он выходил из старой приарбатской церквушки, или день-два назад — от Фауста. Страх неустойчивости, страх совершенно нового, невиданного еще мира, который нарождался в нем, объял его. Даже ноги послабели у Владимира Глебовича от этого страха. И ватная слабость наполнила его тело. Будто его сильно и крепко побили.
Нечто слабое и всемогущее почудилось ему во всем, нечто невидимое, но пронизывающее все, нечто, чему нет имени, пока нет. Нечто, что рождало вокруг себя, как вокруг вечно меняющейся, бессмысленной для человека, но имеющей великий смысл абстрактной картины, новые и новые образы, те образы, которые говорили нам, людям, что это Нечто меняется, что оно растет, что оно движется, что оно может принести нам вечное счастье или вечное горе, что оно всемогуще и прекрасно. Нечто, что было и чего не было, что было в пространстве и что было вне его, что было в мире и в антимире, что возрождалось и уничтожалось в едином круге бытия. Что строило жизнь из себя и не из себя, для чего все мыслимое было возможно, возможно в принципе. Нечто, что с легкостью могло построить закон, тот незыблемый закон, который, как уже предполагал внутри себя наш герой, оказывался уже и не таким незыблемым.
— Так нету Бога? — не уставал спрашивать Лаван.
— Нет.
— А что же есть, Владимир Глебович?
— Есть? — Майков на мгновение задумался, — есть, — и снова словно что-то вспыхнуло в нем. — есть она, есть субстанция.
После того, как было произнесено это роковое слово, возникло длительное молчание.
Они смотрели друг на друга, как смотрят два человека, которые единственные в мире знают некую тайну. Они — двое. И больше никто. Пока — двое. Но скоро, скоро ее могут узнать все, по крайней мере — многие.
— Это — перед чем все нуль, — произнес Майков. — Все. Это неуловимое нечто.
— Да, субстанция, — сказал Лаван задумчиво. Он сказал это просто так, будто в этом слове не было для него ничего особенно нового, будто он и раньше, и до того, как узнал Майкова, и до того, как тот пошел в монастырь, знал это слово (и не только слово), но не говорил его.
Почему, почему же?
Он мог бы сказать, но не говорил.
Потому что Майков должен был сам пройти этот путь. Только сам и не может быть в этом пути никаких помощников, слышите — никаких.
Майков был поражен этой интонацией.
