Лаван еще ничего не говорил. Он смотрел молча на Майкова, но тот понял, что тот понимает его, и не просто понимает, а что вся цепь его мучительной, страшной внутренней работы стала ему сейчас ясна. Что все те страшные, поразительные, непоместимые в сознание человека образы, те, что разрушают человека, что они также уже видены им, может, и в иной форме, но все одно — видены и передуманы, и помещены в ту самую глубь души, которую ни один человек не раскроет просто так, которую часто человек и не раскрывает никогда в жизни. В глубь глубинную и далекую.
— Вы, вы думали об этом? — спросил Майков.
— Да.
— Вы, вы знали?
— Да.
Они понимали, о чем говорят. Их глаза говорили им, что они понимают, что за этими простыми звуками слов стоит Нечто огромное, Нечто гигантское, Нечто чрезвычайно важное для них, Нечто, ради чего только и стоит по-настоящему жить на этом свете.
Субстанция. Выдающееся слово.
Слово, за которым бездна. Слово — свет. Слово — тьма. Слово, от которого у них мороз бежал по коже.
— Почему же вы, вы не сказали? — спросил Майков. — Я, я не делал бы этих ошибок. Никогда не делал бы, а то я потерял столько времени.
— Вы ничего не потеряли, вы только лишь приобрели, — сказал Лаван. — Если бы вы не были там, в нашем монастыре, если бы вы не страдали, если бы не мучились, вы не поняли бы этого. Одно — сказать. Другое — понять. Понять по-настоящему. Поэтому я и не говорил вам.
— Я сейчас живу уже в другом мире… — сказал Майков задумчиво, — в совершенно другом мире, хотя, странно, странно, знаете, подумать, что это тот же мир, что был и раньше. Скажите, а вы раньше говорили кому-нибудь об этом? О ней?
— Нет.
— Почему?
— А зачем же? Нужно говорить тому, кто поймет это. Это же нельзя объяснить, нельзя рассказать, это нужно выстрадать, нужно пронести через себя, такой человек сразу виден, тот который пронес. Сразу.
И я не говорил, некому было говорить, вернее были люди, которым я хотел сказать, но потом я понимал, что им не нужно этого говорить.
Владимир Глебович смотрел на этого человека. И какое-то чувство страшной, притягательной близости поразило его в нем. То чувство, которое и передать-то было едва ли возможно.
Чувство, будто они с ним, с этим старым уже человеком, одно единое целое, чувство прекрасной, никогда не испытанной им любви к человеку. Той нежности, которую, он думал, и не может человек испытывать к другому человеку. Не было между ними стены. А была — любовь. И это было так просто, что он подумал, что так и должно отныне быть всегда и не только между ними обоими, но и между всеми людьми. И странно было, что он этого ранее не понимал. Всеобщая любовь. И она одна.
— Но я вам объясню, как я понимаю это, — сказал Майков, — позвольте, я объясню.
— Пожалуйста, пожалуйста, буду вам очень признателен, — сказал Лаван. — Это то объяснение, которого я больше всего ждал от вас. Я — не поверите — давно его ждал.
— Все на самом деле так просто. Я только-только понял, что все так просто, что все, что я раньше думал, о чем переживал, есть не истина, а только лишь слабые отражения, искажения истины. Истина всегда очень-очень проста. Так и субстанция.
Он говорил ему об этом и внутренне представлял перед собой картину, вернее видел ее. Он видел, как из мириадов летящих прекрасных частиц складывается Нечто, некие шары, некие треугольники, некие абстракции. Это шло помимо его воли, хотя ему казалось одновременно, что он словно бы подсматривает тщательно скрываемую, глубинную картину мира. И вдруг появились люди, появились лица, слабо-слабо видные, но пленительные, напоминающие маски. Потом они стали больше и больше оживать.
Образ был пойман.
Он знал, что он сейчас скажет Лавану.
— Есть субстанция, — сказал он. — В ней нет ни пространства, ни времени, ни веса, ни звука, ни «да», ни «нет», ни верха, ни низа. Там все едино. Там все в зародыше. В слабом, не проявившемся еще зародыше. Там все живет, постоянно двигаясь, постоянно переплетаясь, как живет моя абстрактная картина. Но там есть начало всего.
— А материя? — перебил Лаван.
— А они — одно и между ними пропасть. Пропасть, как между Богом и Человеком. Но об этом потом. Я и об этом скажу. И вот главное свойство этой субстанции, главная цель ее — создавать антиподы. То есть создавать Нечто принципиально новое, развивающееся по законам, которых она сама не знала. Она — высшее творческое начало.
— Как ваши картины? — вставил Лаван.
