— Не совсем так, не совсем так, хотя жизнь моя, может быть, до этого дня и была в том, чтобы понять, почему я пишу такие картины, почему я именно хочу абсолютно нового. Почему я просто хочу построить антипод? Но дело заключается в том, что хочу я его построить именно потому, что Она его строит, и что этапы этого строительства, пусть они по большому счету не подвластны мне, но они отражаются во мне, в каких-то огромных глубинах меня, моей души, даже не Я моего, а той, более широкой и скрытой души, которая стоит за мной. Да, собственно, души-то никакой нет, нет совершенно. А есть она — субстанция, которая из себя, из самой себя строит своих антиподов, иллюзорных и прекрасных. И все мы, — Майков на несколько секунд прервал речь свою, подбирая слова, — состоим из души!
Оба снова замолчали. Оба снова поникли. Потому что уже больно непривычно это все было. Больно странные речи шли сейчас в ход.
В сей момент рождался новый образ мира. А старый образ мира исчезал куда-то, исчезал, унося с собой старые истины, старые надежды и старые иллюзии, а новый мир нахально, просто так, будто он давно уже существовал, входил в мир. И старый мир не оставался, он исчезал. А вместе с тем мир-то был совершенно тем же.
Бесконечность висела перед Владимиром Глебовичем. Нескончаемая бесконечность. Поразительность бесконечности ударила его в самое сердце.
— Нет ни души, ни тела, — сказал Майков, — а есть лишь Она. Лишь она неуловимая, лишь она, и все мы, по большому счету, именно сложены из «души». Это истина. И главное то, что она из ничего, из точки может строить пространство, может создать время, может создать антиподы, то есть материю, и быть с ней одним и тем же, и вместе с тем быть от нее в страшном далеке. Она может все, все мыслимое возможно для нее. И я полагаю, что все мыслимое уже есть где-то или будет, потому что это долетающие до нас ее осколки. Это страшная пустота, это страшное неуловимое Нечто. Это скачок в антимир, а может, и не в антимир. А куда-то еще дальше, перед чем и антимир покажется забавной игрушкой. И каждый атом, каждый образ есть ее антипод. Он создан из нее и нигде не соприкасается с ней. Может, лишь в одной точке, и там, где есть эта точка, там есть жизнь. И чем больше, чем дальше она строит из себя антиподы, тем больше эти антиподы теряют ее, ее свойства всевозможности, тем сильнее разрастается ее создание, ее творение. Наш мир. Наша Вселенная. И Вселенная эта шире, и в чем-то неизмеримо выше ее. Она может то, что не может субстанция, потому что в ней развиваются новые качества, она шире художника. Шире своего творца. Впрочем, как любое творение, как даже моя картина, если она настоящая. И она в подчинении ее, и та в подчинении Вселенной и, распадаясь, Вселенная снова превращается в субстанцию и мы, умирая, уходим в нее, распадаясь и становясь из антиподов снова субстанцией, снова ею же и принося в нее то свое, страшно близкое, чем были мы при жизни. Это хоровод жизни. Непонятный, кажущийся нам чудовищем, хоровод. И в нем, в этом хороводе она обогащается, она находит исход своему страданию, потому что — я убежден — она построила это все из муки, из страдания, из разрешения своей боли. И она мучается вместе с миром. Хотя, хотя и муки, и чувства, и добра, и зла она не знает, переходя в нее, они становятся иным, они теряют себя и остаются собою же. Вот в чем важнейший закон мира. И един мир, и двойствен. И произошел он из точки, и каждая частица его самостоятельна, хотя она и подчинена ей, субстанции. Мы, милый Павел Николаевич, живем в мире жутких и даже жутчайших парадоксов.
И старый мир, тот мир, к которому мы привыкли, он уходит, он уже ушел, только кругом этого как-то не замечают. Совсем не замечают, мы живем уже в новом мире, но как, как в нем жить? Нет в нем ни награды, ни справедливости, ни радости, ни вечности, ни бесконечности — ничего этого по большому счету ведь нет, вы подумайте. Этого же нет ничего, вместо этого можно ведь создавать что-то совершенно, абсолютно иное. До боли иное. И как жить в этом ином? Как?
— Зачем же разрушили эту сказку? — спросил Лаван.
— Какую?
— О Боге. Такая красивая, такие образы, такие правды, а ведь это все также правда, только прежняя правда. И жизнь, и смерть, и бытие — все там сходилось, все было справедливо, все уравновешено. И спасение, и иллюзия вечной жизни, и рай — все это было прекрасно в Боге.
— Но все, все это были лишь образы, лишь иллюзии, — сказал Майков.
— Именно иллюзии, — подтвердил Лаван, — а в мире только и есть, что иллюзии, да абстракции.
— Да, — встрепенулся Майков. — Именно так. Как хорошо вы меня понимаете, как хорошо, как по-настоящему, как мы с вами вместе в одну точку пришли?
— Да, это не случайность, именно не случайность.
— Почему?
