— А потому, — сказал Павел Николаевич, — что это мир будущего, потому что скоро это увидят все и будут удивляться, как они раньше не видели такой простой, такой ясной, такой справедливой вещи. И проклянут прежние истины. А проклинать-то и не надо, потому что и те прежние истины также были истины, они также отражали Истину, правда, только одну ее часть.
— Да, — сказал Майков, — одну часть. И вообще все это, все эти истины — это антиподы субстанции, антиподы главной истины, которая есть субстанция, это образы ее, иллюзии ее. И больше, кроме них, ведь ничего, совершенно ничего нет. Вы вдумайтесь в это, только вдумайтесь. Она всегда в тени, всегда, всюду и всегда создает из себя нас, строит из себя как из души, строит антиподы. И мы видим эти антиподы, эти образы ее, но не ее саму. Ее мы можем увидеть лишь в себе, лишь в сердце своем, — сказал Майков. — Но и она, и мы — одно. Но и все мы есть, по сути дела, ведь не что иное, как образы. Все мы образы, мы соткались. Продержимся и потом распадемся и снова вольемся в нее, чтобы потом она снова соткала из нас новые образы и новые миры, может, и по иным, по совершенно иным принципам. По таким, где не будет большого и малого, где не будет добра и зла, где не будет и времени и пространства, а будет нечто иное, некий антипод. Антипод нашему миру. Или развитие этого мира. Вот еще один парадокс. И в нем все-все сходится, сталкивается, сливается.
— Все мы образы — хорошо сказано, — сказал Лаван. — Очень хорошо.
Они сейчас чувствовали себя необычайно счастливыми, они чувствовали себя некими заговорщиками, которые знают тайное тайных и могут распорядиться им. Они видели свои миры, они видели в себе самую живую, самую бегущую, самую неостановимую, самую прекрасную жизнь, которая дарила им истину, которая каждое мгновение дарила им новый образ себя, и этот новый образ теснил другие образы и нуждался в высказывании, в выявлении. И они высказывали их и видели, что то, что один говорит другому и наоборот, ясно им как день. И они чувствовали поддержку друг в друге и чувствовали себя уже не одинокими, а если бы вы представляли, дорогой читатель, какой это груз — одинокое упорное вынашивание такой истины, вынашивание нового мира, какой нечеловеческий груз и какое нечеловеческое напряжение!
И образ цеплялся у них за образ. Теперь мы, вливаясь в этот новый, уже чем-то определившийся мир, можем сказать, что антипод будил антипод, антипод двигал антипод, строя новые мировые пространства.
— Это удивительное явление, — сказал Лаван. — Явление антипода, само знание о нем, удивительно.
— Безусловно, — сказал Майков, — и удивителен способ, которым я получил его, мы получили его, я не знаю про вас, но у меня он удивителен. Я не могу не рассказать о нем, об этом способе. Мне с детских лет хотелось создать что-то совершенно новое, что-то, что отличалось от уже созданного. Ведь существует так называемое отражение действительности. Существует некое комбинирование, некий синтез образов. Этим путем идет любое искусство, даже и гениальное искусство: и театр, и режиссура. Они комбинируют, они синтезируют уже созданное и, синтезировав, получают нечто совершенно новое, или им кажется, что совершенно новое. Меня же это не устраивало принципиально. Мне нужно было новое без комбинирования и не просто новая форма, но и новое содержание, мне нужна была — я сейчас это уже отчетливо понимаю — новая в принципе жизнь, устроенная по иным законам, по иным принципам, пусть даже и моральным принципам. Вот из этого я исходил и пришел к абстракции, как явлению совершенно новому. Это уже было, по сути, знание об антиподе. Но нужно было пройти, как вы справедливо сказали, еще некоторый путь, чтобы это знание пришло, чтобы оно прояснилось. Чтобы я понял, что в мире могут быть именно антиподы. Что это некое совершенно новое знание, что весь мир на нем стоит, на этом знании. Что это есть самый значительный, самый принципиальный акт творения, и сейчас этот акт зачем-то получил человек. Затем, наверное, чтобы знать, что и он, в принципе, может построить антипод. Совершенно новый, если хотите, мир, он не обязательно должен быть огромным, таким, как Вселенная, клетка — это уже мир не меньше Вселенной, и еще мне кажется, что размеры и эта грандиозность для субстанции не имеют никакого значения, что это все для нее пустяки, потому что находятся в ином измерении, совершенно ином, потому что это два новых, невиданных, лишь соприкасающихся мира.
И субстанция может создать любые размеры практически мгновенно. Вот ведь парадокс — и еще один, — продолжал Майков исповедоваться Лавану. (Его поражало сейчас еще и то, что нашелся человек, которому он мог все это высказать и который мог бы понять его, и этот человек нашелся так, вдруг, на миллионы людей, и они встретились с ним случайно. Что ни говорите, а все же какой-то рок обязательно есть, он обязательно присутствует, иначе такого не могло бы никогда случиться.)
Но мы прервались, а между тем исповедь-то продолжалась. И захватывала все новые и новые слои жизни.
