— Мне иногда кажется, — продолжил Майков, — что субстанция, строя мир, постепенно теряет свои способности, что антиподы имеют лишь часть ее свойств, если так, конечно, можно выразиться, а остальную неизменно большую часть они теряют, но она, с помощью отражений, она как центр мира сияет в мире и отражается в структурах антиподов, она дает знать о том, что есть в ней, есть в ее целостности. И вот это знание в виде образов-антиподов отражается в человеке, оно отразилось и во мне. И я поймал его.
Это и есть моя абстракционистская душа.
Это не чушь, не безумие, а именно микропопытка создать мир на новых основаниях. Попытка — за которой будущее.
— Это сверхтворчество, — сказал Лаван.
— Именно, — обрадовался Майков. — А то, знаете, когда я тогда сидел, ну в этой, в больнице, я увидел, что во мне соткалось целостное, живое существо. И абстрактное, и реальное. Это же и была, наверное, попытка создать целый такой мир, удивительная попытка, которая шла помимо меня, которая проводила во мне нечто большее, чем Я, чем Я сам, нечто неизмеримо большее, но с чем вступала в контакт моя душа. Вернее, и не душа, поскольку душа — это идеализм и нет совершенно никакой души, а Я, мое Я. (Это также ведь поразительность, — добавил он, — вы подумайте, я могу совершенно свободно сейчас сказать, что и нет никакой души, а попробуйте раньше скажите мне, что нет никакой души, я бы, я бы за такое кощунство и говорить с вами не стал, да и вот еще попробуйте вы скажите нашим материалистам, или так называемым материалистам, что нет ее. Никогда они в глубине себя не согласятся. Вот ведь как. Почему? Да потому, что есть в них образ этой души, этот странный, поразительный фантом, которого никто не видел, но все чувствуют. Некий опять же антипод. Иллюзия. А ведь если вы признаете, что есть душа, то это уже дуализм, это уже признание того, что материя не одинока.)
— Это совершенно так, — сказал Лаван. — И мне кажется, что вся наша история шла к этому, к этому признанию, вся русская история. Но, но об этом потом, чуть позже. Мне также хочется с вами очень кое-чем поделиться. У меня тут свои соображения имеются.
— Но позвольте, позвольте мне продолжить, у меня исповедь, — Майков выпил залпом рюмку водки, и эта рюмка тотчас окрылила его. Слова стали находиться сами собой. Легко, свободно, весело и точно, как никогда бы они не нашлись. — И вот еще, — говорил он, — тут ведь мы не можем выйти за рамки антиподов и образы наши — антиподы, и творения — также, и так называемая материя также — антипод, хотя она и одно с субстанцией, но между ними пропасть, как я, впрочем, это уже имел возможность сказать. Но и субстанция, то есть и образ ее в нас, также ведь полный антипод. Мы и на йоту не приблизились к ней. Но ведь и тут есть справедливость, мы умрем и будем ею, мы из рабов, из жалких созданий станем богами, тем, что мы раньше называли богами. Но, правда, это будем ведь уже и не мы. Мы не переселим эту преграду. Это, кстати, главный закон жизни — закон соблюдения главной тайны. А кто видит ее хотя бы чуть-чуть при жизни, тот не выносит ее, тот не может выдержать этого распахнутого окна в истину, он сходит с ума или умирает. По-моему, и сумасшествие — просто наблюдение неположенных сторон субстанции. Проникновение за тайну. Так (сумасшествием) жизнь охраняет тайну. Антипод — это закон творчества, сверхтворчества и одновременно закон тайны. Ибо создаваясь, он теряет в себе творца, хотя в чем-то он неизбежно — я уже говорил — шире творца и шире субстанции, и в чем-то неизмеримо мудрее ее, но в чем-то бесконечно примитивнее. Это распределение возможностей. Оно также — закон жизни.
— И отсюда, — дополнил Лаван, — вытекает еще один закон. Закон некоей всеобщей справедливости. Что бы вы ни сделали в этой жизни, вы потом будете испытывать то же, но уже как субстанция. Это будете уже не вы, это будет некий универсум, это будет некое всеобщее сознание, но оно будет страдать за вас, и вы, влившись в него, будете страдать за других, за тех, с которыми вы, может, и не так поступили. Справедливость-то может быть лишь всеобщая, рассматриваемая как справедливость сверхсущества, как справедливость существа Вселенной. Как справедливость Мира. Отдельная несправедливость кажется нам несправедливостью только потому, что мы и рассматриваем ее отдельно. А в целом так достигается гармония. Мы — боги и боги — мы. Но пропасть между нами. Странен этот мир, ох как странен.
Чем дальше они уходили в дебри своего нового мира, чем больше они строили свои сверхмиры, тем страшнее чувствовал себя в них Владимир Глебович, тем уютнее и прекраснее казался ему тот, оставшийся для них уже где-то сзади, старый, испытанный мир, с ясным добром, понятным злом, со справедливостью и вечностью, и бесконечностью, и даже Богом, который совсем-совсем недавно казался ему спасителем мира. Совсем чуть-чуть. И вот те на. Вот тебе и откровения, вот тебе и поиски правды и счастья, вернее сверхправды и сверхсчастья.
Как тяжело в нем, этом мире, как трудно, как томительно.
