Как тяжело, трудно душе, как трудно без души, как трудно без привычной, жесткой материи, как трудно жить одной главной точкой мироздания. Даже если эта точка и всесильна. Как трудно и больно падать в те глубокие бездны, в которые устремились наши герои. Если вы этого не можете себе представить, то наверняка представят дети ваши или внуки, которым нужно будет еще обживать этот мир.
А может быть, и нет ничего в нем особенного, просто он устроен так, чтобы от него у вас шевелились волосы, просто вам кажется, что он бесконечен и вечен, и холоден, а ведь это все антиподы, это все некие создания, а за ними, что за ними — эх, даже и не пустота, даже и не холод, а что-то неизмеримо более страшное, вроде майковских роящихся абсурдных картин!
Но не будем тут ломать голову, послушаем наших мучеников. Мучеников нового, прекрасного света. Вот такие пироги, дорогие товарищи. Такие ужасы и происшествия.
Ох уж эти этюды новой жизни.
Ох уж это сверхтворчество.
Ох уж это богоборчество.
Ох уж это превозношение человека!
Но все это нам еще предстоит, все это еще впереди, в туманном, а может, и не таком туманном далеке.
И антиподы, антиподы, антиподы, антиподы, кругом антиподы и создания. Пустота даже, и та — создание, та — поиск, та — Нечто, и материя и сам атом, и добро и зло, и ненависть, и время, и любовь, и бесконечность, и печаль, и смерть, и жизнь — все это создания, всего этого могло бы и не быть, и все это, в принципе, могло бы быть устроено по-другому. Понимаете. По-другому. Принципиально по-другому. Антиподийно по-другому.
Разбудите в себе это представление — оно, уверяю, есть в вас, и вы поймете, о чем говорит сейчас Майков Лавану, в чем поддакивает Лаван Майкову, в чем они сходятся, и вы, быть может, — нельзя этого утверждать наверняка — поймете, как значимо, как велико то, о чем они говорят за своими рюмками чая, по русскому обычаю.
Но слушайте, вот продолжает наш абстрактный, наш новый человек, вот слушает его наш старец, странный наш Лаван, вот сходятся они, вот расходятся, вот исповедуются друг другу.
Таинственна и необычна эта строгая исповедь. И в чем-то очень страшна.
— А вечность-то есть? — это Лаван спрашивает.
А бесконечность?
А вечная справедливость?
А добро, по большому, по Божескому счету?
А вечная жизнь?
А вообще мы-то есть или нет?
А что такое истина?
Вопросы, вопросы, вопросы… И новые ответы. Такие, каких вы не слышали и каких не услышите.
— А по большому счету, — это уже Майков говорит Лавану, — нет ничего этого, ни вечности, ни бесконечности, потому что куда бы вы ни пошли, вы выйдете в эту точку, в субстанцию, а к ней ни вечность, ни бесконечность, ни вечная жизнь неупотребимы, негожи они к ней, они дети ее. И все, они иллюзии, они ее надежды, они, может, следы какой-то трагедии. И все. А по большому счету их и нет. И если хотите, они образы ее.
— И мир — ее образ? — спрашивает Майкова Лаван.
— Да, и мир. Разберитесь в мире и вы увидите, что он ее образ или сочетание образов. Потому что только образ по-настоящему нов. Потому что только образ по-настоящему творение, по-настоящему истина. И только он. Все, все сходится в одну великую точку. В точку истины. И все мы попадем в нее. В этом и вечность, и бесконечность, и всемирная справедливость.
И все изменчиво и все временно. И нет единой правды.
— А есть отражения вечно меняющейся, вечно движущейся, отсутствующей и присутствующей субстанции. И то, что мы принимаем за мир, есть не мир, не весь мир, — сказал Лаван, — а есть лишь малая часть его, есть лишь половина. Если можно взять половину от бесконечности. А весь мир есть только в единении ее и ее творения, ее антипода. И по пути этого единения пойдет мир. Пойдет неизбежно, потому что таков смысл жизни.
Но могут ли быть в ней изменения? Ведь и изменения — это следствия нашего мира, мира антиподов. В ней нет антиподов, нет размеров, значит, и нет измерений, а есть нечто совершенно иное, что нельзя назвать и движением, что нельзя назвать никак, но что можно почувствовать лишь сердцем своим. Даже и не умом, а именно сердцем, потому что ум перед ней играет роль вторую, роль служебную и не главную. Он не владыка над ней. Он — ее создание. Он также антипод. Но есть, есть же одна точка, где вы можете увидеть ее в себе, — продолжал Лаван, — это сердце, именно сердце свое, и если вы будете жить по правде, то именно там вы и увидите ее, и поймете, для чего и почему вы живете. И будет вам жизнь ваша радостна.
— А как вы думаете, — спросил вдруг Лаван, — а может ли быть в субстанции закон?
