— Нет, — сказал Майков, — в ней не может быть закона, потому что она сама создает законы. Она сама, — он говорил почти что шепотом, словно боясь произносимых им слов, — она сама строит законы, она сама лепит скелет нашего мира, тот скелет, которого не видно, но который есть. И самое-то главное, что нет ничего более гибкого и подвижного, чем эти законы. Они словно гибкие прутья изгибаются под ветром и вслед за этим меняется наш мир. Она лепит эти перемены. Одним напряжением своим она лепит их. И все движение жизни — это движение этого априорного скелета, все оно в подвижности его, потому что из одного закона рождается другой закон. Неслышно. Невидно меняется закон. И мир вздрагивает и меняется вслед за этим законом, и мир переходит в свой антипод, подчиняясь этому всеобщему закону антиподии. И «да» становится «нет», а «нет» — «да». Только на ином уровне, не том уровне, где есть и «да» и «нет», ибо нет «да» и «нет» в мире субстанции.
Когда Владимир Глебович сказал это, когда он раскрыл тут душу Лавану, то увидел внутри себя, в душе своей картину, которую он потом нарисовал, и которая была навеяна этим разговором. Он увидел, будто в изумрудной тяжелой пустоте летит огромное количество белых изящных птиц. Птиц хрупких, с нежными, изящно очерченными крыльями, и они режут эту пустоту своими крыльями, они ввинчиваются в нее и летят в бездну. Эта картина вспыхнула в нем и быстро погасла.
Наступил перерыв в беседе.
Они не могли выдержать напряжения беседы долго.
Потому что каждое слово, каждый образ требовали встроения своего в новый мир. Мир будущего.
Они сами напоминали себе неких строителей, тех, кто участвует пока словом, пока душой или той структурой, что есть душа, в строительстве нового мира.
А между тем там, за окнами лавановской старинной квартиры, сияла пустотой своей огромная звездная ночь. И белые снега отсвечивали звездам, как кристаллы.
И весь этот мир был прежним или почти прежним, может, он несколько расширился или сжался, может, иная звезда исчезла, а другая появилась, может, чуть увеличилась скорость разлета этих звезд, но, в сущности, он был прежним, таким, каким он был миллиард и триллион лет назад. И вместе с тем в их душах, внутри их Я, сложился уже иной мир, и потому что он сложился там, и внешний мир уже был иным. Как магический кристалл, этот мир мерцал и отражался в их сознании, и отражение его, образ его, тот цельный образ, который и есть истина, был уже иным. Потому что изменилось то, что мы называем их Я, потому что выросло, развилось, расширилось их сознание, которое сделало некий скачок в неизвестность, которое построило в себе некий антипод, некую новую структуру. А она по-новому стала отражать кристалл мира. Иначе. И истина стала другой. Вздрогнула — тут тоже был скачок, — эта структура подвинулась и подвинулась правда. Чувствуете, какие тут возможности для так называемой бесконечности, для так называемой вечности? Возможности безграничные. Возможности вечной игры, игры, возможно, уводящей от какой-то главной трагедии жизни. В игре и в движении был этот уход.
Что-то, значит, вздрогнуло и в них, что-то повернулось, расширилось, выросло Нечто, что приняло это знание — скажем откровенно — чудовищное знание о субстанции — и передало в их Я.
Что-то. И это что-то делало их новыми людьми, людьми новой эры. Они построили, они развили непрерывной духовной работой в себе этих новых людей и сейчас вдвоем, как на пиру, с величайшим наслаждением пожинали плоды этой работы. Они упивались ими. Они понимали, что сейчас самый счастливый день их жизни.
Их было уже двое. Это уже не могло быть случайностью. Не могло. Это был некий ход, некая преднамеренность развития.
Некое прозрение в будущее.
Бог ты мой, если бы мы могли представить их восторг, трепет их душ, если бы могли?!
А новая точка, родившаяся в них, точка нового знания, нового мира росла и росла, освещая мир под иным углом, строя новый мир. Из нее и он рос, как некое бесконечное, ветвящееся на мириады ответвлений древо, как росла из этой же точки в свое время вся наша Вселенная. И каждый вопрос жизни находился для них теперь в зависимости от этой новой точки, от этой новой структуры, которая вдруг заводилась в их сознании и расширила его.
Все касалось ее. Каждая деталь жизни, каждый человеческий шаг, каждый взгляд, каждый тайный поступок. Жизнь замыкалась в некое чудовищное целое, в некое сверхсущество, которое обнимало собою всю Вселенную, весь мир и видимый, и невидимый. Они называли это субстанцией, потому что не было пока в языке иного слова. Но любое слово, изреченное об этом Нечто, было бы ложью. Потому что оно было бы не об оригинале, а об отражении оригинала.
Они ощущали себя на краю некоей бесконечной бездны. Но бесконечность ее не была пространственной. Туда нельзя было упасть, это была иная бесконечность, это было иное, невиданное доселе измерение. Иное.
— Мне кажется. — сказал Майков, — что всякая истина, в том числе и истина будущего, лежит в одном явлении.
— В каком же? — спросил Лаван.
