— Вот так мы строим, по-страшному мы строим, но, наверное, так и надо, чтобы не отстать от истины. А главное — мы вмещаем в себе самые странные и самые страшные перемены, перемены добра и зла, и спокойны тут, мы словно слушаем пульс Вселенной, словно следим за изменениями, за вздрагиваниями этих непрочных суставов ее, этого скелета ее, этих законов, которые могут вот-вот поменяться и повести нас за собой в новые дали. И мы близки к ним, страшно близки к этим переменам. Может, в этом разгадка?
Снова образ субстанции замаячил перед Майковым. Тот улыбающийся образ, который он видел уже. Словно в нескончаемой пустоте повисла чья-то чрезмерно спокойная, нездешняя улыбка. Субстанция, неужели? Неужели же? Не может быть. Но не знали же они об этом. Они — это предки? А почему же? Так не знали, а может, предчувствовали. Душой и телом, и сердцем, и умом? Она должна же примирить ум и сердце в единой точке, в едином образе? А то как же?!
— Они, предки наши, чувствовали что-то главное в жизни, и чувствовали по большому счету, и эта их колебательность от этого. Они знали о субстанции, — сказал Лаван. — Они предчувствовали ее. Жизнью своею предчувствовали. И шли за ней, сами не зная куда, как рабы, как верные, старые, испытанные слуги. И страдали, и жизни отдавали за правду, которая завтра станет вдруг ложью. И в момент служения правде они, как никто другой, думали, что это последняя, решительная правда.
И грусть, грусть, грусть. И снова улыбка в бездне. Куда деться от нее нашему Владимиру Глебовичу? Некуда.
— И строили они антиподы. По сути-то что? Совершенно новое? Совершенно новая жизнь? Совершенно новый закон? Мы старый мир разрушим и построим, именно разрушим, где вы еще такое найдете, да нигде же?! Так — намеками, а в деле, в грустном строительстве этом? Попробуйте.
Мир колыхался в беззаконии своем и ползла тихая и всемогущая машина жизни.
И «Бог» становился человеком и человек «Богом». И роскошные виды, роскошные иллюзии рождались тут и там.
А есть ли что-то кроме них? Есть ли?
— Значит, мы антипод всегда хотели построить, — не унимался Лаван. — Всегда. Вот вам и субстанциональность и материальность. К глубинам материи, к самым-самым глубинам привержены. Мы никогда простой сытостью не удовлетворимся. Никогда, нам мало ее, нам нужно вселенское, всеобщее счастье, нам нужно руку держать на пульсе мира, нам нужно в нее, в самую дальнюю истину.
И грустно от этой мысли. Нет ли, товарищи, тут обмана?
— А в силы свои вера есть, — продолжал Лаван, — сил-то еще много, пойдем и дальше, за меняющимися законами мироздания, за теми, что впервой сердце чует, а потом ум хочет вместить. Но ум — скажем по страшному секрету — вещь служебная, ну его к черту, ум. Ничего им не построишь, именно хотим построить, именно новость, и Бог нам не указ. Чем мы его хуже? Да ничем. Мы же сами его законы, кажется, рушим. Именно кажется.
«А может, правда, — думал Майков. — Истинная правда?»
И скользит, скользит Россия за миром, за тайным тайных, за новым законом. И вмещает в себе издавна то, о чем говорят наши герои. Только не раскрыто, а зачем же раскрыто? Зачем? Так же жить неинтересно. Это сейчас, наверное, пришла пора, кончается столетие, грядут новые откровения и настанут новые строительства, и новые цели замерещат.
Страшно, страшно жить в безвременье, в надвигающемся новом, невиданном еще мире.
И нужно, нужно скорее поспевать за миром. Что, собственно, и пытаемся делать.
— И еще вам скажу, — сказал Лаван, — мы всегда хотели всякие разности воедино свести. Хотели и часто не могли, помните, еще Гоголь все силился представить единство тела и духа, и все одно — не мог, был тут барьер между ними, а для нас уже и нет. Мы все — все начала хотим слить воедино, в единые, общие начала, и Бога и не- Бога, и дьявола и не- дьявола, и материю и дух, и удается, удается все, Владимир Глебович.
Майков соглашался про себя. Правда, все, все сходилось в единую точку. Все — туда. Все там. Ею и жить будем?
— Мы, мы строим новый мир, мы даже перед законами не остановимся, мы хотим в глубине души новые и новейшие законы построить в мире, а может и в человеке, мы хотим, — зашептал Лаван, — хотим, чтобы все ее свойства передались нам. Но нет ли тут страшной ошибки? Вот вопрос, вот для нас страшный и роковой вопрос. Не слишком ли замахнулись? Ведь эти ее способности, эти сверхтворческие способности там, за барьером, за страшным барьером смерти.
«А может, и его перешагнем, — подумал Майков смело. — Что там. Может, и тут нет ничего этакого? И начнем уже лепить совершенно иную, совершенно сказочную жизнь? Какую же, какую?»
И увидел Владимир Глебович картину. Как разорвался старый мир на мириады фигур и абстракций, и как сложилось из него новое создание с новыми законами, новыми смыслами, с новыми счастьями.
Но будут ли новые лучше старых?
Вот еще в чем вопрос. Нет ли тут предела. Нет ли и тут некой роковой черты? И не лучше ли нам все же до поры до времени остаться в рабстве? В милом и приятном, успокоительном рабстве. Но летели беспощадно осколки мира, и лепился мир новый.
