И метался в нем человек.
Может, так уже и было? И гибкий закон совести творил свое дело. Вершил революционные взрывы? Может, в этом и есть наш странный, наш непостижимый путь? Путь вечности, путь которому нет остановки, путь, по которому пойдут все, все люди? Путь нового, раскрывающегося мира.
Путь эксперимента? Вечного и неустанного.
Мир снова поворачивался перед Владимиром Глебовичем новой гранью своей, и новый пленительный образ вел и вел его в чудовищно прекрасное будущее.
— Россия всегда предчувствовала это странное, это поразительное строение мира, — сказал Лаван. — Всегда путь наш был к субстанции. К ней, как единственной истине.
И надвигалась все ближе и ближе машина жизни. Но каждая иллюзия ее была равна предыдущей.
И надвигалась все ближе и ближе машина жизни.
В этом был закон.
Не вечен ли он уже по-настоящему?
Да хватит о вечности, пора вернуться в близкие и родные, совсем человеческие пределы.
Иные знакомцы и знакомки ждут нас. Ждут давно. И мы несправедливо надолго оставили их.
Жизнь разом идет во многих планах. Попробуем хоть чуть успеть за ней.
Шаги, шаги, шаги…
Тихие, страшные, мнущие душу.
Несчастье подлетело неожиданно. И с той стороны, с которой Иван Геннадиевич не ожидал.
Распопова-то, если помните, наградили. И вызвали сюда для вручения. Но он не приехал. Не подчинился!
Предатель.
Ужасный предатель.
Это уже ясно, но мало того. Не только не подчинился, но полетели письма его, письма прямо Ему.
Тоже нам — Курбский.
И какие письма!
О безумец.
Неужели он думает, что он и там отсидится.
Вы затравили интеллигенцию. Вы лишили всяческой свободы труд писателя и ученого, вы посадили всех-всех, кто сколько-нибудь выдается над общей серой массой!
Вы, вы предатель. Вы арестовываете по подложным наветам профессоров и академиков, писателей и скульпторов, военачальников и всех, кто хоть как-то не то чтобы пытается противоречить вам, а просто хотя молчит, не воспевая вам дифирамбов, вы разорили страну, вы обезоружили ее перед величайшей угрозой надвигающейся войны, вы, вы лишили свободы и расстреляли всех выдающихся полководцев, вы посадили, вы расстреляли конструкторов, дипломатов, всех, всех оригинально или хоть сколько-нибудь мыслящих людей. Вы, вы, именно вы сделали это, когда вы умрете и ваш прах выбросят на улицу, на позор толпы, тогда будут некоторые говорить, что это сделали ваши приспешники, но это не так, все ваши приспешники были вашими марионетками. Вы ложь сделали правдой, вы сделали самое светлое время проклятым временем, вы — вы дьявол, вы оборотень, вы самое святое делаете подлым, хорошо, что люди пока не знают, кто вы! Потому что, если узнать, кто вы и где оказалось добро, когда вы пришли к власти, то не стоит жить, не стоит жить, раз такое может случиться.
И далее и далее, все в том же духе, все такая же страшная, голая — даже правдой ее назвать язык не поворачивается.
Прочитал это письмецо, не в подлиннике, а подлинно в копии Иван Геннадиевич и похолодел.
Что он делает?
Неужели же он не понимает?
Что делает.
Вот кто безумец.
Настоящий безумец.
И ведь это все на меня. Ведь это он мой друг, бывший друг, но все же. Меня вызовут.
Право, противно, когда холодный пот неторопливо бежит у вас между лопатками.
Вызовут, вызовут, вызовут.
И что сделают?
Вызвали.
И что же?
Ему — ничего, ничего не сделали.
Зря опасался.
Но сделали-то хуже.
Говорят, примите заключенного, заключенную.
Мы не принимаем женщин.
А тут примите ее…
Есть предписание.
Исполняйте.
Кто она?
В свое время узнаете.
Страшная догадка шевельнулась в нем.
Неужели?
Но ведь она, она…
В положении?
Откуда вы знаете?
Мне говорили. Ему и правда говорили. Он уже более полугода не встречался с ней.
Этот большой живот, этот мягкий живот, у них мягкие животы. И пули. А ребенок?
Чей?
Его? Нет, нет, только не его. Он так у нее и не спросит, чей. И она сама не скажет.
Она всегда была деликатна. Всегда.
Не его. Только не его.
И пули. Вы думаете, пули мягко входят в тело? Вы думаете, они оставляют малые отверстия? Нет, они, когда входят, то оставляют малые, а когда выходят, то выносят мясо кусками. И эти куски падают с хлюпаньем набитый кирпич. Никогда не наблюдали? И не советуем.
Так как же, почему мне? Его голос срывается.
Так приказано.
Ясно, все ясно. Искупить.
Берете?
Берет.
Так точно!
Ну, вот и отлично.
Дочь, жена.
Ах да — жена врага.
Враг, враг, враг, где он этот враг?
И шаги, шаги, шаги…
Шаги, шаги, шаги, как живые, и слышен хруст, сейчас, сейчас.
Еще немного.
Еще немного, еще чуть-чуть.
Она все же родила. Отсрочили.
Он сделал, что мог. Он не видел тогда младенца, его отправили. Девочку. Нет, он не смотрел на нее, он позаботился о ней.
Потом он удочерит ее, потом, когда это будет можно. Потом, потом она уже будет взрослой. Ирина, Ирина, Ирина. Он дал ей это имя.
