В творческом отношении новый мир выявил себя в том, что Владимир Глебович стал писать как абстрактные, так и реалистические картины. И то и другое было сейчас для него равнозначным. Абстракция стала для него реальностью, вернее отражением некоторой другой, невидимой нами реальности (не на нашем, а на ином уровне сознания). Майков теперь был убежден в том, что есть множество уровней сознания. И каждая частица бытия есть также уровень сознания, не говоря уже про всякое живое трепещущее существо. (Оно также отражало определенный уровень сознания.)
Он хотел теперь поведать о своем духовном открытии всем и, в первую очередь, конечно, Екатерине Ивановне, да и Ивану Геннадиевичу он также хотел бы… Тут, кстати, нужно отметить, что Майков, видимо, из-за перемен как-то по-новому стал относиться и к Болдину.
Когда-то он относился к Болдину больше чем холодно. Ему казалось, что Болдин человек страшный. Было много такого в его душе, во что Майкову и заглянуть было страшно. Нечто такое, что исходило, видимо, из давности, из относительно давних наших российских лет. Но теперь и Болдин, и то, что было в нем, почему-то показались Владимиру Глебовичу не то чтобы не ужасными, но какими-то страдальческими явлениями, он словно бы почувствовал, что и такие, как Иван Геннадиевич — тоже люди, и что они неразрывно связаны и с ним, Майковым, как и все в мире, и что и в нем, в Майкове, есть он, Болдин, и что и в Болдине есть он, Майков, как в каждой крупице бытия есть все, что есть повсюду в мироздании. Это ощущение взаимосвязанности всего в существе мира и дало Владимиру Глебовичу неожиданную полную, невероятную для многих, любовь к человеку, которого он, казалось бы, и не мог любить, дало ему понять какую-то страшную и вместе с тем необходимую для понимания таких чуждых людей грань бытия.
Поэтому и стал Майков относиться к Ивану Геннадиевичу как-то по-иному, как-то иначе, словно и он, Майков, был с ним когда-то, словно и в нем, Майкове, жило что-то болдинское, что-то больное и большое, что когда-то владело миром и было правдой, а сейчас вдруг оказалось неожиданной ложью и грехом. Но позже об этом, позже.
В итоге Владимир Глебович почувствовал в себе решительную необходимость вернуться к жизни. Он ощутил в себе жажду жизни, ту яростную жажду человека, который, казалось, сам приговорил себя к смерти, к отрицанию бытия, но который понял нечто важное и отменил свой приговор.
«Жить, жить и только жить», — твердил он про себя.
Он захотел снова увидеть Екатерину Ивановну. Захотел быть с ней, захотел быть с ней всегда.
Владимир Глебович позвонил ей в первый же день своего возвращения. Голос ее звучал тихо, и от того, что он звучал тихо, от того, что она долго не отвечала ему, когда он спрашивал ее, — от всего этого он понял, что они будут вместе, несмотря на его монастырь, несмотря на то, что с ним, наверное, вообще трудно жить, несмотря вообще ни на что.
Что-то объединило их и ему предстояло узнать, что же их объединяло, что именно, потому что это было не просто чувство, это было предчувствие ими обоими какой-то важной, самой главной для их жизни и вообще жизни истины. И вот это предчувствие было прочувствовано им во время их разговора, вернее, во время ее молчания. А потом она сказала ему, что она знала, что он придет, что он вернется и что они будут снова вместе. Она также знала, и что тут уже ничего не переменишь — она также это знала каким-то своим, не данным ему, неизвестным женским чутьем. И что Майков, соединившись с ней, должен будет вобрать в себя и это ее чутье. Эту грань мира, для того, чтобы стать богаче, для того, чтобы стать вместе с ней неким единым, неразрушаемым существом, которое мудрее их обоих и которое даст им нить к новой жизни. Ту нить, которая поведет их вместе дальше и дальше к дальнейшим жизненным истинам. И так до конца.
Все эти мысли промелькнули у него и у нее за время короткого их первого разговора.
— Приходи, — сказала она.
— Приду, — сказал он.
Но потом был Варсонофий.
Потом — Фауст.
Потом — Лаван.
Некая сила еще не отпускала его. Она держала его в своих объятиях. Но вот теперь, после разговора с Лаваном, Майков почувствовал вдруг страшную свободу. И позвонил снова и, позвонив, договорился о встрече тем же вечером. Тем же ноябрьским вечером.
Он шел к ней с замиранием сердца.
Но она была не одна. У нее был Болдин, был также Лаван и был тот, фамилию которого он забыл, только помнил, что звали его Валериан Федорович, которого он видел уже один раз во время беседы и еще до ухода своего в монастырь.
Горела люстра, мерцал хрусталь.
Курили.
Дым шел к потолку кольцами и восхитительно синел в ярких бликах света.
Болдин был, как частенько водилось за ним в приватной обстановке, — вполпьяна. Екатерина Ивановна была особенно хороша в черном платье, которое она надела специально для Владимира Глебовича и которое так шло к ее белым полузавитым волосам.
Шел разгоряченный и оживленный разговор. Валериан Федорович уже почти кричал, Лаван ему возражал. И от того, что он возражал, тот кричал еще больше.
Болдин молчал.
