А потом она выйдет замуж. А потом она тоже родит девочку. Катя, Катя, Катя. Екатерина Ивановна. Его внучка. Да, его. Что есть у него еще? Но она не знает, она никогда не должна узнать, никогда, даже после смерти не должна, не потому, что он боится, что она отвернется от него, не потому. Зачем знать, зачем ворошить старое? Кому это выгодно? Точно никому. Зачем ворошить, ведь он уже не поднимется из гроба.
Не он — так другой.
Нет, другого не будет.
И почему же, почему же у него такая была улыбка, такая человеческая, такая добрая, такая не искаженная, он видел потом лица много более злые. Много. А тут доброта — он подсмотрел ее. Вот это-то самое страшное. Самое.
Именно это.
ДОБРОТА? В улыбке маски?
Ну вот, осталось совсем немного.
Это ему только кажется, что это будет длится бесконечность, врут они все, нет никакой бесконечности, ничего этого нет. И это ему снится и, может, не было этого?
Нет.
Или было?
Снится, точно снится. Навязчивый сон.
Много пьешь, старик. Лет-то уже за семьдесят. Так выпьешь и не проснешься.
Шаг, еще шаг, еще, вот он последний медленный, самый страшный.
На пле-чооо…
Пли-пли-плииииии…
И все.
И только ее взбухшее, уже страшное, кровяное лицо. Как обрубок на базаре.
И кирпич сыплется со стены.
И город с огромными белыми храмами, которые как птицы сидят на берегу огромного серого озера, безмолвно вбирает в себя историю.
Он холоден, как вечность.
Вечность…
Слышится последнее слово, и Болдин, наконец, засыпает свинцовым, тяжелым сном пьяного человека.
И снятся ему пальмы на берегу. Лунные тени на дорожках и глаза зеленые, глубокие, в которых падает и падает небо и пляшут звезды. И смех. Смех снится ему.
Вечность.
Как иглой пронизывает душу.
Только, только бы ее не было.
Только бы не было ничего.
Как нас учат.
Ничего.
Вечный сон.
Уже в который раз Майков начал обживать для себя мир как бы заново. И все при поразительных обстоятельствах, которые в конечном итоге сводились к тому, что вроде бы не мир менялся, а менялось сознание Майкова. От этой перемены менялся затем и сам мир, вернее, образ его, что приводило к другому, чем прежде, майковскому взгляду на все — от отдельного маленького человека до всей Вселенной.
Так переменился мир, когда Владимир Глебович неожиданно для себя почувствовал себя абстракционистом. Так изменился вокруг него мир, когда он стал участвовать в этом поразительном и во многом странном, полузабытом сейчас эксперименте, в который его увлек товарищ Болдин. Так изменился мир, когда Майков вдруг решил, что умирает. Так он изменился, когда Владимир Глебович познакомился с Петровым, пролившим ему некоторый свет на детали эксперимента. Так он изменился, когда Майков увидел свет внутри своего Я. Свет, словно бы соединявший разрозненные жизненные абстракции в Нечто цельное, что грозило раскрыть смысл жизни и что было Богом. Так он изменился, когда Майков понял, что Бог есть и пошел в монастырские приделы. Он изменился, когда оказалось, что тот Бог, ради которого он пришел в монастырь, совсем почти и не Бог, а что есть Нечто иное, гораздо более поразительное, нежели Бог. И мир снова разительно преобразился. И предчувствие нового открытия поразило нашего героя, предчувствие нового смысла жизни, новых мировых пространств.
Он чувствовал, что в нем нарастает неведомое нечто. Нечто, которое позволяет ему иначе, чем другим людям, смотреть на вещи. Когда же он в очередной раз встретился с Лаваном и когда послушал его, когда он, наконец, понял, что не одинок, что он даже и не оригинален в чем-то, раз уже есть второй человек, независимо чувствующий то же, что и он, то это не расстроило его, а наоборот, несказанно обрадовало, потому что то одиночество, которое он ощущал, было страшное одиночество, и не дай вам Бог, дорогие читатели, его ощутить. Майков понял, что то, что нарастает в нем (это новое сознание), уже есть хотя бы еще в одном человеке, и возможно, есть еще и третий человек, который поймет его, который окрылит его для дальнейшей жизни, который даст ему часть своей души и который будет всегда с ним рядом. Новая радость наполняла его душу. Радость обновившейся жизни. Жизни, в которую ему предстояло войти, чтобы познать ее, для того, чтобы свое знание передать другим людям.
Новые образы толпились у него в голове. Новые радости навевали ему возможность нового счастья, нужно было лишь не стоять на месте, только двигаться и двигаться дальше, по новому пути. Нужно было только немного мужества для того, чтобы вступить на этот путь, для того, чтобы не оступиться на нем, для того, чтобы выдержать цель своей жизни до самого победного, решительного конца.
И он вступил.
И в тихой церкви Варсонофия, странного верующего — атеиста.
И в чердачных беседах нашего нового, советского уже Фауста, который подарил ему часть своих тайных откровений. И в беседах с Лаваном.
Владимир Глебович как бы воскрес.
Он заново пришел к жизни.
Он делал это всякий раз, когда его жизнь пересекалась с новым образом, с новой сферой сознания.
