Екатерина Ивановна разливала чай.
— А вот и наш монашек вернулся, — сказал Болдин, оживившись, — ну как монастырь, как там жизнь, как отец Нифонт?
— Вы знаете отца Нифонта? — спросил Владимир Глебович.
— А кто же его не знает, Владимир Глебович? — спросил Болдин. — Какой философ, какой святой человек, только вот не воскрес почему-то, а?
— Да, — сказал Майков, — не воскрес…
Он спокойно отвечал Болдину на этот вопрос. Болдин не знал, что Владимир Глебович уже иной Владимир Глебович, что таким вопросом его теперь не сбить.
— Значит, понравилось? — спросил Болдин.
— А почему нет?..
— Полезное, значит, было путешествие?
— Всякое путешествие полезно, — сказал Майков.
— Ну и слава богу, — сказал Болдин, — ну, а в Бога-то вы все равно теперь веруете? — спросил он и в вопросе этом почувствовалось некоторое напряжение, словно для Ивана Геннадиевича было связано что-то с этим вопросом важное и тревожное.
— Нет, в том смысле, что вы говорите, нет, — сказал Майков, — я не верю.
— Ну и слава богу, — сказал Болдин, — я так и ожидал, я знал, что вы, Владимир Глебович, во всем разберетесь.
— Но дело-то совершенно в другом, — Владимир Глебович уже готовился излагать свои новые взгляды и поведать о некоем новом мире, который представился ему. Но разговор как-то увильнул в сторону, вернее, он, видимо, увильнул еще до прихода Майкова и теперь лишь продолжался в прежнем русле. Русле возбужденного спора, того спора, в который часто обращается разговор в русском интеллигентном обществе. Начавшись бог знает с чего. С устройства мироздания или со строительства метро, или с открытия новой выставки, он обращался в сторону всех волнующую, в сторону того, как жить дальше. Можно ли жить вообще, почему мы так «безобразно и варварски» живем, что такое есть Россия?
Все в таких разговорах признают, как правило, что жить так дальше нельзя, что живем мы ужасно, что мы так жили всегда и, возможно, так и будем жить, и так далее. Впрочем, что же я вам рассказываю, хотя вы и так все знаете, такие беседы, даже лучше и без моих ненужных рассказов.
Так, видимо, получилось и на этот раз. Со сливочного масла беседа увильнула на вечные проблемы, если не мироздания, то на вечные проблемы нашей жизни и на то, как же нам жить дальше. Особенно все были воодушевлены тем, что будто начались некоторые перемены, которые должны переменить всю нашу жизнь, и рядили, каковы будут эти перемены и что из этого получится, — видимо, с обсуждения этих грядущих перемен все и началось и сейчас вот продолжалось.
— И все одно, — говорил Валериан Федорович, — все равно главное — это экономическое, если мы разовьем экономику, если мы будем конкурировать с ведущими западными странами, то только, и только тогда мы сможем победить, только тогда все наши прежние страдания будут оправданы. Только тогда мы сможем победить. Но сможем ли мы поднять экономическое свое устройство до уровня ведущих стран? Вот вопрос?
— Кто знает? — сказал Лаван.
— Кто знает? — повторила Екатерина Ивановна.
Болдин ничего не сказал. Он был, как и во время прошлой, кстати, аналогичной беседы, увлечен коньяком. Коньяк был важнее экономики, хотя он, конечно, как-то был связан с ней. Но это Ивана Геннадиевича не очень-то волновало. Он твердо знал, что отведенное ему количество коньяка он получит, что бы ни случилось с экономикой и прочим. Он это знал. Это навевало на него некоторое спокойствие.
— Так экономическое, экономическое и еще раз экономическое, — говорил Валериан Федорович — Без экономического мы ничего не сможем, потому-то мы сейчас и схватились за него, потому-то мы стали и поощрять материалистические методы воздействия на человека, а раньше-то…
— А вы раньше не трогайте, — сказал вдруг Болдин жестко, — что вы о раньше-то знаете, вы раньше жили? А? Не слышу? А туда же. Вы сейчас жизнь наладьте, а за раньше не беспокойтесь, за раньше мы ответим.
Валериан Федорович как-то пропустил это возражение мимо ушей. На мгновение он сник и несколько сжался.
— Так что же раньше? — сказал Майков. — Вы не обижайтесь, Иван Геннадиевич, — пусть скажет человек.
Болдин, правда, как-то обиженно молчал. Он насупился и было видно, что затрагивание прошлого не особенно его веселит и чем-то задевает, словно кто сыпал соли на его давнюю рану.
— Видите ли, — набрался, наконец, храбрости Валериан Федорович, — раньше-то и действовали, я бы сказал, методами не материалистическими, ведь мы все говорим о том, что вот, мол, все мы материалисты, а какой, извините, материалист сделает с экономикой то, что мы сделали, а? Вот ведь вопросик? Не ясен и ответ на него. Или другое. Вот мы материалисты, а как мы человека заставляли работать, то есть раньше? Работайте лучше, работайте лучше, работайте больше… Еще и еще больше…
— Именно, — подхватил Лаван, — именно больше и лучше. Соревнуйтесь, а почему, спрашивается, эти люди должны работать лучше и больше, потому что их дети будут жить, сами знаете, при чем? А им нужно самим жить, и не только детям…
