И еще он увидел пред собой вдруг лицо усатого, рыжеватого, небольшого человека. Ему приходилось видеть это лицо и даже несколько раз говорить с этим человеком, он всматривался в это лицо и не видел в нем ничего особенного, более того, оно казалось ему сейчас каким-то обычным, даже очень человечным, словно сквозь какую-то накинутую на него маску, жесткую, властную, проступало другое лицо, доброе и улыбающееся. Странное это было воспоминание, но оно было, и это была правда, он так думал тогда, думал, когда видел его. И думал еще, что иначе нельзя. Скользкое, длинное время снова вынырнуло перед ним. Иначе нельзя. И где он сейчас, этот небольшой, усатый, странный и страшный, где он с его улыбкой, с его маской? Да, не дай бог, если после, потом есть жизнь, не дай-то Бог.
Ох, как бы не хотел Болдин жить еще и еще раз, как бы он этого не хотел. Какая-то ватная усталость окутала его, как коконом. И рыжеватый постепенно исчез, и смолкли шаги, хоть на время заглушенные коньяком. И что-то даже несколько просветлело на душе Ивана Геннадиевича. Он даже не рассердился на этого, с бороденкой, который говорил о времени и который возбудил в нем это воспоминание. Он знал, что все равно оно пришло бы. Так зачем же сердиться? Незачем.
А между тем продолжалась беседа.
— Что ни говорите, — говорил Валериан Федорович, — а все эти ваши прошлые лозунги насчет завтрашнего дня, все эти «науки», в которых кроме веры нет ничего. А есть лишь утверждение, все это остальное, — что такое остальное, он почему-то не объяснял, — все это уже отжило. И наступает время именно материализма, настоящего строгого, научного материализма, настоящей научности, и эта научность должна сказаться прежде всего на экономике.
— А что же такое, по-вашему, наука? — спросил Лаван.
— Как что, известно что, — это знание, основанное на изучении закономерностей, это знание, взятое не с потолка, основанное не на вере, а на точной методике.
— Ну, а точная методика на чем основывается? — спросил Майков.
— Как на чем? На предположении, на гипотезе.
— А та? — спросил Майков.
— А та… Та просто приходит в голову, просто это вид знания, но мы же грамотные люди, — добавил Валериан Федорович, — мы же все это знаем, это, наконец, в школе проходят.
— А та — на вере, — дополнил Лаван.
— Как на вере? Опять вы ее сюда суете. Веру. Нет тут никакой веры.
— Аксиома — та же вера, — сказал Лаван веско. — Тут все смыкается, так что по большому счету-то никакой науки и нету, а есть Нечто, что говорит вам, что есть истина. Есть некоторый внутренний голос, некая структура, некая схема, которая все одно восходит к тому, что вы проклинаете, уважаемый Валериан Федорович.
— Я не думал об этом, — честно сказал Валериан Федорович, — но, в принципе, это не имеет никакого значения.
— Собственно, для ваших рассуждений — да, — сказал Лаван.
— Так я продолжу, если позволите.
— Пожалуйста, пожалуйста, — сказал Лаван.
— Как мы сможем повысить уровень нашей экономики? Как именно, какие тут есть пути? И я покажу, что все это, извините, несостоятельно. Потому что нам нужно было начинать еще давно, еще лет шестьдесят назад, а все, все, что было в эти годы, было, по сути своей, отходом назад. В далекие приделы. Это все было неправильно и, как я сказал, идеалистично. Только сейчас, только сейчас мы как бы отделываемся от своего патриархального мышления и становимся материалистами, да, именно материалистами, только сейчас мы встаем на научную основу в смысле нашего хозяйствования, в смысле всей нашей жизни. Но пока хватит об этом. Об этом позже. И вот, увидев реальные закономерности жизни, мы перестроим нашу экономику, мы призваны ее перестроить, — сказал Валериан Федорович. — Мы введем рыночную экономику, мы дадим реальную власть деньгам, мы дадим самостоятельность, верно ведь, ту долгожданную самостоятельность.
— Дадим, — сказал Болдин одобрительно, и вполпьяна лукаво смотря на Валериана Федоровича.
— Но, милые вы мои друзья, я всецело за, именно всецело, я так ждал этого момента, мы, то есть такие, как я, всегда призывали к этому, вы же помните, но что получится? Получится то, что прежде всего материализм этот ударит по этому, так вами воспеваемому, Иван Геннадиевич, по этому энтузиазму. Все очень просто. Почему? Как, вы не поняли почему? Позвольте, я все же скажу, — сказал он, словно защищаясь от кого-то, хотя ему никто не мешал, чувствовалось, что этому человеку так долго не давали сказать то, что он думал, что он сейчас боялся, что его вот-вот остановят и поведут куда-то в дальние приделы.
Низкие пространства далеки и болота, и шпалы с номерами. И люди с большими-большими руками, иногда кажется даже невероятно, что у людей могут оказаться такие большие руки… Но это так, рефрен.
