— Еще как могут, — подхватил Валериан, — и пойдет и поедет. И все из-за чего? Из-за того, что в магазине плохо пахнет, и из-за того, что колбасы нет, той самой проклятой колбасы, которой, по расчетам, у нас должно было развестить столько, что весь мир ее мог себе есть на здоровье и еще бы осталось и после того, как он — то есть весь этот остальной мир — наелся бы — все бы поняли, что нужно именно так жить, чтобы было столько много колбасы и что та жизнь хороша, которая именно дает столько колбасы, но я вульгаризирую, хотя есть в этом сермяжная правда. Экономика, товарищи, — вот эта правда. Если не мы, то они, если не они, то мы, и вот встает вопрос, можем ли мы развить эту самую экономику?
— Но Россия всегда отставала от Запада, — сказала вдруг Екатерина Ивановна.
Болдин гневно посмотрел на нее.
— Все у нас всегда строили иностранцы, — продолжила она, вопреки взгляду Ивана Геннадиевича.
— И Кремль строили, — сказал Лаван, — но мастера были наши, и первые заводы строили, но мастера-то были опять наши, а потом появились и наши архитекторы и конструкторы, но я согласен с вами, многоуважаемая Екатерина Ивановна, что мы всегда как бы несколько экономически отставали от Запада, как бы чуточку догоняли его, и так все время.
— У нас сначала появлялась идея, — сказал Майков, — а потом по этой идее начинали строить, а методы строительства, то есть мастерового строительства, мы всегда брали там, на Западе, потому что там умели хорошо строить. А отчего же не взять, если умеют, нельзя же совершенно все делать заново? Так ведь? Но главное, — вот эта идея, этот порыв, который этак вдруг всю жизнь переворачивал, революционно, ведь всегда у нас все было революционно, мы всегда хотели старое разрушить до основания, вот ведь парадокс, но если всмотреться…
— Потом, потом, Владимир Глебович, — сказал Лаван, — мы все время не даем сказать Валериану Федоровичу.
— У нас, в России, низкая культура слушания, — сказал Майков.
— Это верно, — сказал Валериан Федорович, — но я все равно договорю, потому что мне кажется то, что я говорю сейчас — самое важное, самое, самое. Я все об экономическом, вы скоро поймете, что, что ни делай, все одно не получится лучшей экономики. Начнется даже безработица, неравенство — все равно не получится, у нас, у русских, не получится. Так вот что получится, получится то, что я уже говорил как-то вам, Екатерина Ивановна, и вам, Иван Геннадиевич.
Иван Геннадиевич кивнул в знак согласия.
— Получится то, что безработицы мы позволить не можем, — продолжил Валериан Федорович, — это факт и реальность, мы с ней должны считаться. Раз мы не можем, то мы будем подкармливать предприятия, причем будем подкармливать не бедные, а и без того преуспевающие, деньги к деньгам, бедные и нерентабельные невыгодно подкармливать, потому что они — прорва, извините за выражение, их сколько ни корми, все равно не получишь стоящей продукции. А будем поэтому подкармливать не бедные, а богатые. А бедные будут подымать цены, вот и пойдет чехарда, вот и пойдет снова коррупция, вроде что-то изменится, а, в сущности, все останется по-старому, совершенно по-старому. По сути. Нет, не поднять нам экономики, — сокрушенно сказал Валериан Федорович. — Не поднять, потому и будем мы снова покупать предприятия и снова обратимся к этому вашему Западу, который вы, например, Иван Геннадиевич, так ненавидите.
— С чего вы взяли?
— А разве не так, разве вы его не прокляли, разве такие, как вы, не раскололи мир надвое, разве не подобные вам это сделали?
— Тогда было иное время, — сказал Болдин, — и вообще, оставьте вы меня в покое, говорите себе и говорите, вы ведь только болтать умеете, извините за откровенность, и более ничего.
Образ этого текущего времени снова выплыл перед ним, непонятный и резкий. «И что им дались эти разговоры, — подумал он, — лучше бы говорили о театре или там о женщинах, или о литературе, или о чем-нибудь еще, ну о чем они любят еще говорить? А то о времени. К чему же вообще это все ворошить? Больно же». Ему было жалко себя. И он снова почувствовал себя словно букашкой, которую подхватил ветер и нес, нес, а вот теперь бросил, и именно теперь на склоне лет эта букашка почувствовала вдруг свою зависимость от этой страшной силы ветра, тогда как ранее она ее не могла чувствовать, потому что летела вместе с ветром.
— Иное время, иное время, — подливал себе масла в огонь Валериан Федорович, — а вот наука говорит нам, что не может быть никакого иного времени, не может, вы же все на научной основе привыкли, на ней, Иван Геннадиевич.
«Будь он проклят со своей наукой, — подумал Болдин, — и что привязался и неужели он не понимает, что есть в мире кроме его науки и его экономики еще что-то». Вслух он ничего не стал говорить. Говорить серьезно с такими, как этот Валериан Федорович, он вообще считал ниже своего достоинства.
— Так все одно вы страшились вашего Запада, хотя вся Русь на него всю жизнь опиралась, если хотите, — говорил не унимаясь Валериан Федорович, — но вы вслух его боялись, а про себя-то восхищались им, именно восхищались. И пресмыкались.
