— Сейчас, сейчас я вам покажу, по чему это все ударит, то есть настоящее материальное отношение к делу, сейчас, кажется, взялись за него. Сейчас покажу. Так смотрите. Вот вы дали самостоятельность вашим предприятиям, вот вы разбили это монолитное тело подчинения, то тело, которое было, как бы это сказать деликатнее, идеально, которое соответствовало этому опять же вашему идеальному равенству, которого нет в природе, потому что нет такого закона, понимаете, нет, по науке нет, но об этом позже опять же. Вот вы разбили это, разбили долгожданно и со смаком, развеяли химеры. Сказали, что не может быть никакого равенства, что у всех все по-разному, в том числе и способности разные, и что нельзя, никак нельзя отнимать у человека его свободу, его свободу мыслить и чувствовать, — продолжил Валериан Федорович речи, которые не так давно сочли бы за ужасные, но которые сейчас, в силу опять же неких законов времени, казались уже вовсе не таковыми, а совершенно современными и реальными, даже достойными воплощения. Эк как повернулся кристалл жизни! Подумайте только, вдумайтесь только, дорогие товарищи, и даже господа, сидящие там, в своих заграницах, и с надеждой и ненавистью на нас одновременно смотрящие.
А Болдин в этот момент увидел это лицо. Простое, даже любящее кого-то, рыжеватое, с усами, принадлежащее ему, тому, давнему человеку. Да и человек ли это был? А? Кто знает, может, оборотень какой, как и сама жизнь. И страшно стало снова нашему товарищу Болдину, страшно, неизвестно от чего. Он вдруг весь напрягся, даже от воспоминания об этом лице, вдруг напружинился, словно хотел куда-то прыгнуть или перейти на иную орбиту, или даже отдать честь. Весь он окостенел. И именно от этой доброты во взгляде, именно от этой какой-то страшной правды, которая светила в этих рыжих, спокойных глазах. И еще от спокойствия, словно что-то огромное и важное, идущее от самых сокровенных глубин жизни было в этом лице.
Лицо, лицо, лицо. Уйти бы от него. Чтобы не видеть никогда.
Да и в лице ли дело, да и в человеке ли, не в чем-то ли ином?
— Вот мы даем свободу, — говорит Валериан.
Свободу.
Свободу.
Своооо-боооо-дуууу!..
Слово-то какое долгожданное.
Пусть и не человеку еще, а группе, пусть этому предприятию, и то хорошо — это все Валериан исповедует. Но что же получается? Позвольте, что же? Куда все закрутит, в какие такие приделы?
— И на рынке все будет, — мечтает Екатерина Ивановна.
И в магазине все будет, и радость будет полная, потому, потому что измучились все. Ах, как и еще как духовно и от жажды ее — свободы. И еще от многого, о чем не скажешь.
— И вот что будет, — говорит Валериан Федорович, — работать-то разучились, сколько десятилетий мы отбивали у людей охоту работать, и еще не научишь так, сразу, и еще руководить-то некому, потому что вы посмотрите на наших чиновников, на их, так сказать, лица. Взгляните, что — страшно? И еще многое тут есть «почему», да «как» и «зачем». Вот и получится, что начнут они разоряться да гибнуть. И начнут их поглощать более сильные.
Сильные, сильные, сильные. Вам это слово ничего не говорит. А это уже борьба, это уже, Иван Геннадиевич, неравенство, это — страх один что это. Просто покушение какое-то. Верно ведь.
Молчит товарищ Болдин.
Понимает.
Дурак.
Какое ему дело?
А собственно?..
Какое же?
Время, время, проклятое время. Нет, товарищи, не умещается у него что-то в голове, да и как уместиться, еще вчера… А сегодня? Вот так.
Но продолжает наш Валериан Федорович и слушают его раскрыв рот те, кто только что слушал о Боге и о рынке и всемирной гармонии, и Майков наш, и Лаван, потому как и Валериан Федорович не дурак и человек же, а отчего не послушать недурака? Грех один. Но опять мы мешаем ему говорить. Тссс…
— Так вот, — продолжал Валериан Федорович, — вы дали эту самую вашу свободу (вопрос еще, готовы ли мы к ней?), и что же получается? Получается разорение многих предприятий, получается банкротство. И получается, извините меня за откровенность, товарищи, безработица, получается то есть то, чего мы больше всего боимся, куда ни сунься — она и получается. А это уже не наш с вами мир, господа-товарищи. И социальная разница также получится…
— Да она и так есть, — сказал Лаван.
— Но не такая же? — возразил Валериан Федорович.
— Да, не такая…
— Какая может получиться, — продолжил Валериан Федорович, — и тут-то начнутся новые проблемы и еще какие. Начнут спрашивать, за что, мол, боролись, раз такая экономика, и как, мол, жить дальше, начнут, между прочим, вам, — он кивнул в сторону Болдина, — говорить, что куда вы их привели?
— Это они могут, — сказал Болдин вяловато.
