— И наша задача, — продолжил Майков, — в том, чтобы увидеть эти глубинные закономерности и, как все случается в жизни, это случилось подчас неосознанно, мы подчинились этим законам, потому что наше знание тогда было неосознанно, а теперь все больше и больше оно начинает быть осознанным.
«Эксперимент, эксперимент, эксперимент, — повторил про себя Иван Геннадиевич, — ох уж этот эксперимент, — подумал он, — зачем я только тогда дал согласие. Ведь предлагали мне пост и неплохой, а теперь вот расхлебывай. Ох уж эти новые миры», — думал он, и серое, прижатое пространство виделось ему, то страшное пространство когда-то нового, а теперь неизбежно старого, порушенного какой-то слабой, невидимой и вместе с тем огромно сильной силой. И шаги, шаги, шаги. И эта красная кирпичная, кровавая стена. «Новый мир, какой он будет?» — подумал Болдин, и снова что-то неизбежное, суровое и почему-то уродливое померещилось ему.
— Именно новые тайны мы предчувствуем, — продолжал вдруг завязавшуюся и волнующую его беседу Владимир Глебович. — Строить новый мир — наша задача. Это вечная задача, а экономика — это уже частная задача. Правильно сказал Павел Николаевич. И может ли быть экономика вообще главной целью?
— Конечно, нет, — сказал Лаван. — Конечно, не может, на мой взгляд.
— И все-таки, что ни говорите, — добавил Валериан Федорович, — без нее конец всем вашим замыслам.
— Ну вот скажите, Валериан Федорович, — обратился к нему Лаван, — ведь экономика и вообще достаток нужны лишь до определенного предела. Если нужно жить все богаче и богаче, то это же нужно лишь для чего-то, для чего-то неизмеримо более важного, для огромного. Только тогда экономика и имеет смысл. А так как они живут на вашем Западе, там они живут только ради богатства. Только. И нет у них иной цели, нет, потому что они далеки от полного, целостного мира. Возьмите вы ихнее развитие. Зачем же эта постоянная гонка? Зачем это больше и больше, и больше, и еще больше, зачем? С какой целью, чтобы сыграть в ящик и все?..
— Именно, — сказал Майков.
— Неужели, — продолжил Лаван, — душа вам не говорит, что нельзя, нельзя жить только для этого, неужели нет в ней иных вопросов, перед которыми ваша экономика — ерунда, перед которыми она — ноль? Вот ведь в чем дело. И мы, именно мы, а не они служат этим вопросам, именно мы. Они только делают вид, что служат, они уже рабы своей гонки, они уже рабы своего богатства, они видят только одну сторону этого мира, сторону строительства, а другую сторону, сторону изменения мира, сторону рождения — они не видят. И уверяю вас, не надолго хватит их гонки, она не рассчитана на вечность, она рассчитана на один-два дня, или века, что, в сущности, одно и то же.
— Человек должен жить естественно, — сказала Екатерина Ивановна.
— Да, естественно, а служить исключительно богатству это не естественно, это же вообще совершенно чуждо человеку.
— Да с чего вы взяли, — сказал Валериан Федорович, — что они служат исключительно ему, этому богатству, что там нет искусства, литературы, что там нет великих достижений, что там ничего этого нет, что там нет, наконец, идей? Зачем вы передергиваете? Ну вы, Владимир Глебович, человек еще молодой, но от вас, Павел Николаевич, я этого не ожидал. Вы человек образованный, культурный.
— Но тут есть большое «но», — сказал Майков, — дело-то все в том, что их теории для них игрушки, у них и сил нет, чтобы пойти за ними, у них и желания нет, чтобы изменить мир, изменить по большому счету, а мы прежде всего старались изменить мир, именно по большому, даже по гигантскому счету. Вот какая разница. И видят они всегда одну сторону мира, именно одну. В ней нет вечности. Именно вечности тут нет, тут нет какого-то главного зерна, — добавил он, впервые развивая какую-то новую теорию, новую и близкую и, как казалось ему, — справедливую. — А в нас есть и вечность и временность, а главное, в нас есть и другое, совершенно иное, чего нет в них. Мы кажемся архаичными, кажемся отсталыми, но это только так кажется, потому что наша отсталость вдруг неожиданно обернется новизной, новым словом, которое и они в нас не подозревают, и, больше того, мы сами в себе не подозреваем, вот ведь как, потому что это нечто новое есть в нас, но мы, по сути, его еще хорошенько не рассмотрели по-настоящему.
— Совершенно с вами не согласен, — сказал Валериан Федорович. — Совершенно.
— А я полагаю, — сказал Лаван, — что Владимир Глебович очень прав, просто вы не знаете контекста, в котором он говорит, просто вы не знаете…
— Главного, — сказал Майков. — Самого главного.
— Вот как? — спросил Валериан Федорович. — Чего же? Если не секрет?
— Зачем вы живете? — ответил Майков.
— А вы знаете?
