— А я знаю, — ответил Майков, — сейчас знаю. — И послышалась в голосе его та уверенность, от которой присутствующие несколько замолкли. Это молчание длилось даже слишком долго. Все вдруг как-то стали пить чай и есть пирожные и не смотреть друг другу в глаза. Ответ Владимира Глебовича уже очень был неожиданен. Хотя, с другой стороны, был и естественен, как же не знать человеку, для чего он живет? Как же не знать именно по большому счету? Но настораживающе гордо и значительно прозвучал этот ответ, словно Владимир Глебович знал нечто такое, что еще никто не знал, или, по крайней мере, верил в то, что знает.
Беседа приостановилась, приутихла, но она на самом деле набирала силы, чтобы начаться вновь.
— Я знаю теперь, зачем я живу, — сказал Майков, — и зачем даже умру знаю, и я не говорил бы этого, если бы то, что я знаю, то, что я узнал, не касалось бы странным образом того, о чем мы тут заговорили. Нашей боли не касалось, нашей главной боли. То, зачем, собственно, мы живем, зависит от картины мира, от некоторой новой картины мира, от нового сознания, которое сейчас проникает в нас.
— А вы считаете, что оно проникает? — оживился Болдин. Этот поворот разговора ему понравился, он почувствовал здесь нечто связанное с порученным ему экспериментом, от которого он уже, признаться, мало чего ждал.
— Да, оно проникает, — сказал Майков. — Мы предчувствуем какой-то глубинный, какой-то всевластный мир, какие-то тайные тайных материи, вернее, так называемой материи, потому что то, что мы считаем материей, это такая поразительность, что старого определения ее не хватает, она все время каждое мгновение вылезает из этого определения и идет куда-то в далекие-далекие приделы. Мы подозреваем, мы предчувствуем какой-то поразительный, невидимый еще мир, тот мир, который кроется в глубинах пространства и времени, тот мир, который даже выходит за рамки пространства и времени, — продолжал Майков свою исповедь, — я так подозреваю, что в тех или иных формах мы его предчувствовали всегда, и мы хотим следовать ему, мы хотим поместить его в себе весь, целиком. Мы, мы… — запнулся Майков, — всегда предчувствовали субстанцию. Именно субстанцию, и всегда хотели постигнуть ее. От нее до нас один шаг, и между нами пропасть, хотя мы, по сути, — одно целое. Мы предчувствовали великую двойственность и великое единство мира. И двойственность, и единство. И мы сейчас, именно сейчас создаем образ этого единого мира, создаем новую истину, строим, иначе говоря, новый мир — мир антиподов.
Майков говорил по-своему, забывая, что то, что он говорит, понятно здесь только, может быть, ему и еще Павлу Николаевичу, который слушал его и пытался сейчас поддержать, подведя рассказ к этой волнующей черте.
— Мы, мы именно субстанцию предчувствовали, и в нее хотели погрузиться, — говорил Майков. Мы все время хотим поспеть за глубинным течением мира, за непонятными, находящимися еще в небытии, законами. И мы, стараясь поспеть, ломаем себя, ломаем мир.
Какая-то торжественность слышалась в голосе Владимира Глебовича. Звучал он в полной, напряженной тишине. Торжественность и новая, невидимая еще многим правда. Какое-то огромное борение человека со страшной силой, пытающейся сломить его, вера в человеческие силы и возможности. Огромная и неколебимая вера в то, что удастся построить этот новый, мерещущийся на горизонте, поразительный мир.
Эксперимент, эксперимент, эксперимент. Чувствовался.
Он говорил вдохновенно и как мог ясно.
— Мы чувствуем какой-то огромный, какой-то всевселенский пульс мира, — сказал он. — Мы следим за ним.
— Верно, — сказал Лаван, — я вас поддерживаю. Мы попадаем в какую-то вечную пульсирующую точку. В сердце мира, в сердце Вселенной. Вот куда мы попадаем. Мы стараемся попасть в центр построения мира, в некий ритм всевселенского творчества. Мы с вами присутствуем при мировом творческом процессе, — сказал Павел Николаевич.
— Да, да и еще раз да! — вторил Майков.
— Простите меня, — сказал Валериан Федорович, — но вы понимаете, понимаете, тут нужны пояснения, именно пояснения, я чувствую, что вы говорите что-то важное. Но нужно же объяснить?
— Хорошо, я дам пояснения, — сказал Майков. — они в какой-то мере могут быть любопытными и для Ивана Геннадиевича, хотя бы потому, что все получилось в известной мере из-за его экспериментов, хотя не просто из-за них. Так вот, как вы все знаете, все началось с моих абстрактных полотен, то есть с того именно, что заметили мои картины, и эти картины привлекли известное внимание, вы помните, конечно, и Екатерина Ивановна, и вы, Иван Геннадиевич, как все началось, помните, наверное, нашу первую встречу в выставочном зале, помните и мои картины, которыми вы якобы заинтересовались, именно якобы, поскольку, если вы будете сейчас откровенны совершенно, то всем скажете, что и картины-то вас особенно не интересовали, а интересовало нечто иное, возможно то, к чему мы сейчас и подбираемся. Скажите, Иван Геннадиевич, что вам терять?! Скажите!
— Да, вы правы, — сказал Болдин, — картины не так меня волновали.
