— Так я и предполагал, — сказал Майков. — Так вот, вас волновал именно ваш эксперимент, который вы начали еще когда-то давно, в городке К… Когда «времена были другие» и когда цели перед экспериментом были относительно современных пустяковые. Эксперимент также привел вас к некоторым абстракциям. К тому, что испытуемый ваш стал вдруг в известной степени абстракционистом, он приобрел это свойство сознания. — Верно?
— Верно, — сказал Болдин.
— Мне нравится, что вы со мною искренни. Я же к началу эксперимента находился в состоянии человека почти что и обреченного, которым владеет чуть ли не нечистая сила, заставляющая его писать абстрактные полотна. Я видел их, я бредил ими; если и есть ад, то наибольшего ада для художественной натуры и найти было бы нельзя, чем это испытание. Я чувствовал, что это все чрезвычайно важно, что это не просто абстракции, что за этим Что-то стоит Нечто, что может оказаться полезным не только мне. Нечто важное и не только для меня. Но я не мог понять, что же именно, поскольку я был первым, нет, я, конечно, не был первым абстракционистом, но я был совершенно первым в абстракциях такого рода, потому что, вы не поверите, я ощущал, что абстракции мои и на самом-то деле самая реальность, которая только и может быть, что просто я получаю некие сведения из иного пласта жизни, наверное, более глубокого, невидимого неискушенному глазу, но настолько важного, что от него зависит вся остальная жизнь.
— Но мы же помогли вам в ваших поисках? — сказал Болдин. — Все, что случилось с вами, было не случайно, я вам сейчас раскрою карты, пришло время, да и терять нам уже почти нечего, эксперимент уже фактически закончен, я больше вести его не намерен — это я вам, Владимир Глебович, первому говорю. Так вот, все люди, которые встретились на вашем пути, это все не случайные люди, это все люди, нами отобранные, отсортированные, извините за выражение, и встретились вы с ними, как в театре, как по заказу. Мы вас поставили в нужные же для вас самих условия. Нужные для дела.
— Как? — спросил изумленный Майков. — Павел Николаевич, это правда, и вы с ними?
— Первый раз слышу, — сказал Лаван.
— Естественно, любезный Павел Николаевич, что вы это в первый раз слышите, — сказал Болдин, — вы ведь ничего и не знали о том, что мы над вами ведем наблюдение, что вы нас интересуете.
— Но чем же?
— Своими взглядами.
— Так они не должны были по идее вас интересовать?
— Откуда вы можете знать, что нас должно, а что не должно интересовать? Мы ведь также не хотим отстать от времени, а то — оглянемся, а время — фьють, и где-то уже там, — Болдин показал вдаль. — А мы, извините, окажемся и не у дел вовсе. Нет, тут нужно ухо востро держать.
— Так вы даже об этом думаете? — снаивничал Лаван. — Не ожидал.
— А вы нас зря за дураков держите. Павел Николаевич. Зря. Не такие уж мы и дураки. Да и без таких, как мы, таким, как вы, все равно ничего не удастся сделать. Ничего. Ровным счетом.
— Не знаю, — сказал Лаван.
— Не знаете, потому что вы вообще ничего не пробовали сделать, вы все умствуете и в уме своем жизни строите и гипотезы. А жизнь все эти ваши гипотезы как начнет исправлять, так что от них ничего не останется. Вот тут-то вы или такие, как вы, нас и позовете. Но, впрочем, это к делу никак не относится. Вы продолжайте, пожалуйста, Владимир Глебович, — добавил Болдин, — мы все вас внимательно слушаем.
Майковым на мгновение овладел как бы паралич. То, что сказал Болдин, поразило его. Оказалось, что это не он сам выбирал жизненный путь, а его искусно вели по нему эти люди. Люди, от которых он в душе всегда хотел мысленно отстраниться. Оказывается же — они понимали более, чем он думал, и в нем, Майкове, многослойной жизни. И все люди, с которыми сталкивался наш Владимир Глебович, и все моменты его развития были уже продуманы и все было сделано так, что он, выбирая, чувствовал себя совершенно свободным, в то время как этой свободы-то и в помине не было. Вот так эксперимент. Вот так опыты. Воздадим же им должное!
Майков собрался с мыслями и продолжал.
