— Так вот, — сказал он, — я прежде всего хочу поблагодарить моих неожиданных благодетелей за то, что они для меня сделали, и за тот такт, который они проявляли, экспериментируя со мною. Времена подлинно меняются и, видимо, меняются в известной степени к лучшему. Я продолжу. Постараюсь быть по возможности краток. Вы знаете мой путь, я и не знал, для чего живу, и мне казалось, что я узнал, я умирал и воскресал, я и верил в Бога и отрицал Бога. В результате всех этих вер и отрицаний во мне сложилось нечто целостное, нечто значительное, некий взгляд на мироздание, если хотите, и этот взгляд меня самого сейчас пугает, потому что это страшный взгляд. Но не буду о нем. Это мои собственные впечатления, предоставлю же вам судить. Не буду вдаваться в перипетии. Это бессмысленно, к тому же кое-что я изложил в некоторых своих заметках, дневниках и статьях, которые, надеюсь, будут опубликованы, если не скоро, то в конце концов. В этом почему-то я просто твердо убежден, как убежден сейчас в своей правоте, которая, как я уже говорил, имеет прямое отношение к заведенному разговору, даже, извините, и к экономике. В чем же суть моего мира? Я вот уже делился своими соображениями с некоторыми лицами. С Лаваном и еще с некоторыми.
— В монастыре? — спросила Екатерина Ивановна.
— Нет, уже здесь, в монастыре я об этом не говорил. Суть меня, — он так и сказал «суть меня», — как человека теперь составляет следующее. Я пришел к выводу, что нет ничего более упругого и податливого, чем мировые законы, чем то, по чему построен мир, чем те принципы, которые его составляют. В принципе, эти мировые законы есть априорный скелет мира, и этот априорный скелет меняется, причем меняется умышленно, сознательно, и таким образом и мир может меняться, пусть медленно (но медленно или быстро, это на наш взгляд). Существует в мире нечто такое, пред чем и медленно и быстро, и далеко и близко — ерунда. Это Нечто — субстанция. Она способна в любую точку пространства и времени попасть. Это Нечто может попасть туда без усилий, так же легко, как мы, например, выпить чаю. Это первый, но не главный постулат. Это следствие, но так уж случилось, что пришлось начать со следствия. Причины же впереди. Так бывает. Вы сами знаете. — Майков на мгновение замялся…
— Продолжайте, мы вас слушаем, — сказал Валериан Федорович.
— Хорошо, — собрался с силами Майков. Он чувствовал, что сейчас он прорывает некую стену. Что сейчас огромный груз падает с его плеч, груз одиночества, тот груз, от которого он мечтал отделаться все последние годы своей жизни, мечтал, но не мог.
— Дело еще заключается в том, что существуют антиподы, — сказал Майков.
— Но какое это все имеет значение для нашего разговора? — спросил Болдин.
— Подождите, не перебивайте, — сказал Лаван.
— Есть антиподы, — сказал Майков. — Есть во мне знание о них. Оно получилось из того, что я всю жизнь хотел создать, упрямо и таинственно хотел создать нечто совершенное, то есть абсолютно новое. Не просто новое искусство, а, извините за смелость, новый мир и, еще раз меня извините, и новые законы в этом мире. Вот это и были мои абстракции — антиподы, то есть мои абстракции были антиподами, явлениями совершенно новыми. Я вам еще по секрету скажу, что антиподы нарождаются ежесекундно, но в самой глубине мироздания, там, куда пока не достигает глаз наш, и куда он вообще не может достигнуть.
— Это что же. Научное предположение? — спросил Валериан Федорович.
— Нет, что вы, — ответил Майков, — это никакое не научное предположение, это просто знание, а что касается до науки, то я так предполагаю, что она вообще имеет значение и роль крайне служебные, зависимые, и вообще описательные. Наука-то ничего создать не может, а лишь констатировать, не больше. Но опять я увиливаю в сторону. Я пришел к антиподам. То есть к совершенно новым мирам, к совершенно новым созданиям, они находятся там, где создаются априорности, где создаются скелеты миров.
Я и предполагаю, что где-то в глубине внутренней вселенной, там, даже за атомами, там есть уровень, где рождаются априорности, где рождается новый мир. Где рождаются антиподы. И наш мир по отношению к тому внутреннему миру есть мир антиподов. Вот это мой второй постулат, если я смог донести его ясно. В нем нет ничего сложного, как в мире вообще нет ничего сложного. Сложны лишь иллюзии. То есть то, что окружает антиподы.
— А в чем же ваш третий постулат? — спросил Валериан Федорович.
