— В том, что есть субстанция. Некая структура, даже не структура, а Нечто, которое из себя создает антиподы. И антиподы, то есть мы, наш мир и она — одно, и одновременно между ними пропасть. Это третий постулат. Субстанция может все мыслимое, она может создать любую априорность, из нее, как из точки, возник мир, и в нее, как в точку, он и схлопнется. Это она строит законы и, в принципе, она может построить мир по-иному, в принципе, это от нее дрожат законы и рождаются новые миры в нас. В ней есть все потенции, в человеке же есть некие структуры, которые ловят эти потенции. Так рождается новое, антиподийно новое, так рождаются и новые миры. Это закон творчества. Я бы сказал, закон сверхтворчества. Это закон, который отразился во мне. Вообще наш мир, мир антиподов, или так называемый материальный мир, который, по сути, един с субстанциональным. Это мир, чутко прислушивающийся к субстанции, к тому, как дрожат законы, как дрожат априорности. И еще, вот что еще важно. Важно то, что в человеке могут быть отражены, правда опять антиподийно, иначе, чем там, в субстанции, все ее возможности, так и во мне отразились мои абстрактности. Я просто уловил в субстанции нечто новое. Но для этого нужна новая структура, которая восприняла бы субстанцию. Мир и двойственен и един, и между двумя мирами пропасть, и нет ее. Вот парадоксы будущего времени, — сказал Владимир Глебович. — И не нужно далеко ходить, чтобы все это увидеть, нужно лишь заглянуть себе в душу, нужно только увидеть в ней то, что она тебе говорит, и еще вам я скажу, что мы, люди, вообще все живое, существуем на грани, на взаимопроникновении этих двух миров. Они прорастают тут, сливаются тут. Это подлинное творчество, и ничто не может сравниться с ним по красоте. И вот мы начали чувствовать этот творческий ритм Вселенной. Это откровение. Это новость! И ваше сознание начинает понимать и чувствовать изменения вселенской априорности, «дрожание», колебание «скелета» мира. Вот ведь в чем дело, вот ведь в чем роль души.
— Это новый образ мира, — сказал Лаван.
— Да, новый образ, — сказал Майков.
— Вот здорово, — сказала Екатерина Ивановна. — И просто. Мне так нравится. Просто прелесть.
Болдин ничего не сказал. Кажется, он уже спал. А может, и не спал.
— Это новый мир, это, если хотите, новое тысячелетие. И я чувствую его. Это как озарение, — Владимир Глебович все более и более увлекался, излагая свои мысли, и даже не мысли, а нечто иное, что и мыслями-то нельзя назвать, некий поток, творящий в нем единство сознания.
— Образ мира, — сказал задумчиво Валериан Федорович. — Красиво. Очень красиво.
— Это страшный образ, — зашептал Майков свои подозрения, ах, если бы вы передумали и перечувствовали, то вы бы поняли, какой это страшный образ, какая холодность и неподкупность, какая потусторонняя величественность скрыты в нем. Если бы вы могли себе представить. Если бы могли? Но лучше и не представляйте. Не нужно представлять. Это страшно. Но только вам я скажу, что и чувства, и мысли наши, и все, что нам так дорого в жизни, это все обманные игрушки, — это все пустяки по сравнению со всеобщей целью, по сравнению с круговращением мира, по сравнению с выходом из бездн субстанции в жизнь — и входом назад, в них, со смертью. Смерть же также орудие познания и обогащения этой страшной и чудовищной машины жизни. И все, все самое дорогое, что есть, — это все манки, это все иллюзии, на самом же деле по большому счету есть что-то другое, о чем знать мы не имеем права, что-то главное, что есть там. В ней. В субстанции.
Механическая справедливость.
Вот что есть.
Страшный лик.
Воцарилось молчание. Безусловно, все присутствующие не могли представить сказанного так, как представлял его Майков, для этого им нужно было пройти его путь. Только прошедший путь может сопережить это. Но в каждом этот рассказ произвел свое впечатление. Как всякая истина, она затронула какую-то одну индивидуальную струну души, и та заветная струна откликнулась и затрепетала.
— Ну, а какое все это имеет отношение к сказанному здесь, — сказал Болдин, — какое же?
