— А такое, — сказал Майков, — что мы давно предвидели такой мировой образ, что мы давно предвидели эту мировую истину, всем сердцем своим, всеми сердцами, всеми нашими русскими сердцами; что мы чувствуем нарождение антиподов мира и идем этим путем, мы же, если вдуматься, строим антиподы, мы же презираем мировую незыблемость, вот ведь что получается, мы строим новые априорности! Именно строим, мы следуем за субстанцией. Именно — следуем. Мы держим сердце на пульсирующей струне мировых законов. Мы следуем за центром мира. В этом наше откровение, в этом наше предназначение. И прошлое мы презираем потому, что строим антипод, потому, что мы хотим стать сверхчеловеками, потому, что в нас есть какая-то грандиозная вера в себя, и мы мир не принимаем и хотим его переделать. И революция наша — звено в этой переделке, и она против априорностей выступила, против старых законов, если вдуматься, и она забилась с сердцем мира, и социализм также, именно также и в этом его цель, и у коммунизма — также эта цель. Отсюда и ненависть наша к прошлому и презрение к святыне, потому что понимаем мы одну страшную и главную мировую истину, что то, что сегодня закон, завтра уже может быть и не законом. Вот в чем отношение к нашему разговору. А вы говорите экономика, экономика. Она — наша служанка, она нам нужна, как мастерок каменщику. Вот в том смысл нашей жизни, что мы предвидим какие-то грандиозные и пока не открытые еще законы Вселенной, законы материи, вернее, так называемой материи, и идем за ними, идем, последовательно соединяя все, все воедино, каждую точку жизни соединяя и осмысляя. Вот в этом наш смысл. И будущее будет за нами, в этом смысле, во Вселенском смысле. И никакая экономика нас не свернет, и здесь мы найдем выход, — говорил Майков уверенно и эта уверенность отчего-то поражала его слушателей. — Мы сами, слышите, сами строим новые правды, мы строим новые времена. Новые законы. Мы сами себе боги. И мы вынесем этот груз. Это наша миссия.
— И надлом может быть в нас от этой непосильной задачи? — спросил Валериан Федорович.
— И надлом мы преодолеем, — ответил Майков. — Надлом от незнания. А какие тут выходы, какие перспективы! В вечность и в полное всемогущество человека. Какие подлинные перспективы? Вы даже и представить не можете. Нам и смерть тут не страшна, потому что мы на самом-то деле великие строители, строители духовные и материальные. И еще тут есть одна тонкость. Мы, мы впервые и душу, и тело, сознание и материю можем объединить в одной точке. И мы давно это предчувствовали. Издавна. И в этом, если хотите, цельность и светлое будущее, будущее светлого строительства, — продолжал изумлять своих слушателей Владимир Глебович.
Те внимали.
Тихо.
Странные, разительные эти речи, оборачивающие истины и поворачивающие мир.
— Мы просто еще очень молоды как нация, — сказал Лаван. — Мы просто еще не знаем сил своих, мы просто еще до конца в себя-то не поверили. Отсюда и задержки в нашем развитии. Отсюда и боль, и скорбь, отсюда и проблемы, и знания не хватает. Полного знания. Отсюда мы и сомневаемся во всем, и в революции иногда сомневаемся. Но нельзя тут сомневаться, потому что революция — это глубинный закон мироздания, это великое предчувствование.
Это пульс Вселенной, это зерно будущего единства. Как в единстве субстанции и материи есть залог будущего единства, будущего братства, так и в революции есть залог будущего единства всего мира, если хотите — всей Вселенной.
Вот и докончил разговор от рынка до Вселенной, и странным образом оказались они не чуждыми друг другу…
Странным, поразительным образом.
— И все это мы издавна предвидели, — сказал Майков, — это единение, все в прежних образах, в прежних антиподах, они ведь все отражение этого главного внутреннего образа, главной истины, и хотя они и антиподы, но и они едины, потому что по-разному отражают одно.
— Тут соединение Запада и Востока, — сказал Лаван, — соединение, казалось, несоединимое. Цельный мир. Цельное мироздание. Давно человеку надо примирить и душу, и тело, вот ведь тут какая вторая проблема-то. А то мы сегодня все говорим, что есть сознание и материя, а на самом-то деле должно быть нечто одно.
— Так что же должно быть на самом деле? — спросил Валериан Федорович. — Сознание или же материя?
