И расступился мир, разошелся, разъехался, обнажив тайное тайных, ту нить, которая соединяла ее и мир, нить такую ясную и такую тайную — и имя этой неслышной нити — любовь. То, что знают все, или им кажется, что они знают, и то, что не знает никто.
И увидела она словно звездное небо, и расступилось оно перед ней, и ушло вглубь себя, и золотые нити, упруго вытягивающие пространства и времена, упруго стоящие миры, обнажились, восходя все к тому же шару. И эти нити были любовью.
В этот момент в ней, может, под впечатлением этого разговора, родился новый, ее мир. И он словно бы отразился от мира Владимира Глебовича.
Разные мысли и разные виды сознания посещали наших героев во время этого откровенного разговора. Разные.
Валериану же Федоровичу почему-то вдруг стало противно само слово «экономика», так любимое им прежде. «Уеду в деревню к чертовой матери, — подумал он, — ушел же этот молодой человек в монастырь, почему я не уеду, обязательно уеду».
В конце концов разговор постепенно иссяк.
Гости стали расходиться.
Они ощущали себя странно. Они были словно связаны теперь.
Связаны чем-то общим.
Некоей тайной.
Но впереди Владимира Глебовича ждали еще два сюрприза, связанные с Иваном Геннадиевичем. Он оставался еще недолго. Он не мог уйти, потому как был пьян. И сидел на диване, отдуваясь, бледный.
Екатерина Ивановна предложила ему оставить его у себя, причем предложила это как-то запросто, что почему-то насторожило Майкова. Но Болдин отказывался, говоря, что не хочет мешать их счастью и что он вообще очень всему рад. Действительно, настроение у него было, видимо, прекрасное.
В конце концов вызвали машину, и он собрался уходить.
В прихожей они на минутку остались наедине с Майковым. И вот тут-то случилась первая неожиданность.
— Скажите, Владимир Глебович, — голос Ивана Геннадиевича звучал как-то особенно просто и доверчиво, даже наивно как-то, — неужели же вы всему этому верите?
— Чему же, Иван Геннадиевич?
— Но вы же понимаете, о чем я, этому, тому, что мы с вами строим? Неужели же вы и правда считаете, что все пойдет по этому пути? То есть вы понимаете, по какому пути? Ну что, вы же понимаете, — путался Болдин. — Вы что, серьезно говорили все это? Не ваши теории, а то другое, главное, то, как мы живем и будем жить, строительство наше, — увертываясь от главного слова говорил Болдин, — неужели же это истина? Правда то есть? Как по вашему?
— Абсолютная правда. Тут нет ошибки, я раньше думал, что не правда, а теперь понял, что все так не просто, а вернее, все так просто, но просто-то иначе.
— Вы, вы — сумасшедший, — сказал Болдин, — сумасшедший, понимаете…
— Почему, почему же? — опешил Майков. Он не ожидал от Болдина такого поворота дела.
— Потому что, — сказал Болдин и осекся…
— Почему?
— Потому что вот эти руки вот в крови, вы понимаете, молодой человек, что значит кровь, вы убивали когда-нибудь? А? Нет. Вы чисты, вы чисты, вы и не смогли бы, а я мог. Мог. Ох уж это время. Ох уже оно. И шаги, вы слышите, слышите их? А?
— Нет…
— Именно, что нет. Вот поэтому вы сумасшедший, — говорил Болдин и челюсть его прыгала. Он не владел ею. — И никуда вы от этого не денетесь. Никуда. Страшная эта штука — жизнь, страшная, помните это. Помните.
И снова чья-то улыбка померещилась Майкову. Большая улыбка, нежная и тихая, неслышная улыбка.
— Неужели же вы во все это можете верить? — все говорил и говорил непонятную фразу Болдин на прощание.
Майкову же казалось, что эта фраза почему-то очень-очень многое значила для Ивана Геннадиевича. Странно много. Кто бы мог догадаться почему.
Эксперименты, эксперименты, ох уже эти эксперименты.
Эти слова Болдина были первой неожиданностью для Владимира Глебовича. Ибо один из аналогичных разговоров закончился, если вы изволите помнить, совершенно иными, прямо-таки противоположными словами.
Вторая же неожиданность для Владимира Глебовича заключалась в следующем.
Когда Болдин уже почти вышел из квартиры, Екатерина Ивановна вышла за ним и догнала его в коридоре. Она обняла его и поцеловала в щеку.
— Придешь завтра, дедушка? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Иван Геннадиевич. — Дела. Много работы, сама знаешь.
— Как, он твой дед? — спросил Майков, когда Болдин вышел.
— А ты разве не знал?
— Нет, и предположить не мог…
— Да, дед, и я его очень люблю, он, знаешь, очень хороший человек, очень, я другого такого не знаю, — сказала Екатерина Ивановна.
Это-то и была вторая неожиданность.
Через несколько дней после последнего разговора на Екатерину Ивановну и Майкова упало ошеломительное известие. Болдин застрелился.
— Дед застрелился, — сказала она ему по телефону. — Приезжай.
Он сначала не понял, какой это дед? Но потом вспомнил, что она-то назвала Болдина дедом, и догадался, что застрелился Иван Геннадиевич.
Почему-то это не поразило его.
Его пронизало чувство тонкой, сковывающей тоски.
Грусть.
Перед жизнью. И перед смертью. Ему всегда теперь было немного грустно, словно он увидел то, что не должен был видеть человек.
Подлинно две великие и гениальные веши свершает человек.
