Он рождается, и он умирает.
Хотя, впрочем, и не человек тут гениален, а нечто большее, чем он, и чему он подчиняется. Нечто значительнейшее.
Болдин застрелился.
Майков всегда отчего-то испытывал уважение к самоубийцам. В этом последнем шаге он видел тот протест перед жизнью, перед подчинительностью ей, который был свойствен и ему самому. Неподчинение перед жизнью. Даже некоторое отрицание ее. Отрицание идейное. Это он видел и в самоубийстве Болдина. Тот принципиально не хотел более участвовать в жизни и поэтому ушел из нее.
Майков приехал к Кате.
Она дала ему листок бумаги.
— Что это? — спросил он.
— Его письмо. Он оставил нам с тобой письмо.
Майков взял листок.
Стал читать.
«Катя.
Уходя из жизни, хочу тебе сказать о самом главном. Я сначала думал о том, чтобы не говорить тебе об этом, но потом, в силу некоторых причин, пришел к выводу, что ты должна обязательно это знать. Вовсе не дед я тебе, Катя. Хотя может и дед, не пугайся. Я в здравом уме. Но эта ложь далее невозможна. Для меня. Ложь вообще. Меня душит эта ложь. Я более ничего не боюсь, хотя раньше я боялся, я раньше очень боялся. Сейчас же я не боюсь ничего. И смерти не боюсь. Ты всю жизнь свою считала меня дедом. Я вырастил тебя. Помнишь, как удивительно мы жили на даче? Конечно же, помнишь. Я дед твой. Но я и не дед твой. Вот в чем дело. Наберись мужества и слушай. Я лгал твоей матери. Она думала, что я отец ей. Но я не отец ей. Я убил ее мать, твою бабку. Она не знала этого. Она не могла этого знать. Я убил ее, тогда, в те времена. Я любил ее. И мы были вместе, но потом, потом я убил ее. А ребенка, она тогда была в лагере беременна, я спрятал и вырастил. Это была твоя мать. Я сказал ей, что я ее отец. Но самое страшное в том, что, быть может, я ее подлинный отец. Быть может. Эту тайну она унесла с собой. Вот ведь в чем ужас, весь ужас. Может, я и дед тебе, а может, и не дед. Вот — ужас. Так я с этим грузом больше жить не могу. Жизнь, как оборотень, поймала меня. Мне нет выхода. Дойду ли я назад — мука, пойду ли я вперед — мука еще больше. Что-то изменилось в жизни, а я, я отработанный жизнью материал. Я старался всю жизнь свою быть честным, я старался всю свою жизнь служить людям, но она обернулась и вот что вышло. Она раздавила меня. Хотя, что я говорю, я сам раздавил себя. Сам. И больше никто тут не виноват. Сам раздавил, сам и додавлю до конца. Я убийца — а убийца заслуживает смерти. Я не боюсь уже смерти, и для меня смерть — простой уход. Просто я уйду, и больше ничего не будет. Я уверен в этом. Там нет ничего. Там нет даже пустоты. И слава богу, не дай бог, если бы там что-то было. Не дай бог. Живите счастливо с Владимиром Глебовичем. Слава богу, вы живете в другое время, в другой жизни. Слава богу, что настала эта другая жизнь.
Прощайте».
Когда Майков прочитал это письмо, чувство щемящей грусти вновь охватило его. Он представил, как Болдин вложил в рот холодный пистолетный ствол, как, немного помедлив, он нажал курок, как пуля, набирая скорость, вонзилась в его голову, как она разорвала мясо, как проникла в мозг, как хлынула кровь, как задергалось его тело, отданное во власть уже неземной, страшной силе.
И почему-то он увидел звезды. Тяжелые, блистающие, как алмазы, дрожащие в натянутой, как струна, пустоте. Мириады звезд. На секунду его охватило уже знакомое ему ощущение исчезновения пространства и времен.
Грусть.
Щемящая.
«Он страдал, — подумал он. — он очень страдал. Никогда я не думал об этом. Может, ему не хватало капельку, может, чуть-чуть до великого счастья, тогда давно, в те годы. Капельку».
И снова чья-то томительная, загадочная улыбка оказалась в его сознании. И снова чуточный поворот жизни осветил его Я.
Она плакала.
— Кто бы мог подумать? — сказала она. — Кто бы? Он — преступник? Да я не знала лучше человека. Слышишь.
Майков кивнул.
— Я не знала. Этого не может быть, не может, он наговаривает на себя. Он лжет. Он добрый. Он добрый. Он очень добрый, ты даже не знал, какой он добрый. Это неправда. Он был болен. Был очень болен, только я знала, что он болен, как ему плохо, я чувствовала, что ему плохо, и я никак не помогла ему. Почему я никак не помогла ему?
Она плакала.
Владимир же Глебович увидел, как вздрогнули просторы, как раскрылась гигантская всеобъемлющая пустота жизни, как стало таять болдинское, когда-то всемогущее в этой жизни, Я, как оно истончалось и истончалось и исчезло, став уже подлинным властителем мира, вернее частью его.
Ивана Геннадиевича хоронили на Ваганькове. Так полагалось. Похороны были несколько необычные. Собственно, на этих похоронах не происходило ничего необычного. Но это было лишь внешнее впечатление. Я же предлагаю вам, дорогой читатель, несколько углубиться в переживания тех людей, которые присутствовали на этих похоронах. Вглядеться в те картины, которые они видели перед собой.
Сопережить их переживаниям.
Право, от этого составится некая картина, не лишняя и для остального нашего повествования, а может, в чем-то и способствующая ему.
Сначала о самих похоронах.
