Они получились какие-то чрезмерно обширные.
Ни Екатерина Ивановна, ни Майков не могли предполагать, что Болдин имел такое величественное значение и в современной жизни, бегу которой он так деликатно уступил путь. Приехали десятки черных автомобилей. Из них вышли десятки же солидных мужчин. Сотни каких-то людей поплоше вышли из автобусов. Многие из этих людей вытирали глаза от неподдельных слез.
Мужчины же, вышедшие из черных автомобилей, были одеты в черные элегантные, строгие плащи и белые сорочки. Почти все они были в летах. Лет под семьдесят.
Соратники. Давние, испытанные соратники. Их лица были строги. Неподдельная скорбь читалась на них. Сосредоточенное углубление. И скорбь по боевому товарищу. Действительно, скорбь. Человеческая.
Они мерно шли по аллее. Они держали руки сзади и изредка кивали друг другу. Они были со своей тоской. Именно со своей. И говорили их лица, что вы, дескать, не поймете. Никогда не поймете нас. Вы, те, которые живете сейчас и не жили тогда. Никогда. Не дано вам этого.
Иные плакали.
Не поддельны были их слезы.
Они плакали о нем. Они плакали о себе. Они плакали о своей жизни. Их жизнь была неразрывно связана и с его, болдинской жизнью, с единым обширным пластом жизни. Сейчас же колесо жизни поднялось и переворачивало этот пласт. Руки, ноги, головы, кости — все медленно скользило в безнадежную пропасть. В Ничто.
Машина жизни двигалась, одаряя новыми радостями и новыми иллюзиями.
Слезы.
И их испытующие лица. Тяжелые взгляды.
Видят насквозь.
Знают жизнь.
Реалисты.
Нечто застывшее и механическое было в этих похоронах. Нечто ритуальное. Но, естественно, не церковно-ритуальное. Нечто, извините, страшное даже, нет, не в покойнике, а в чем-то ином, в том, что сопереживало покойнику. В пласте жизни. В нем…
Шли они в черных плащах и в черных шляпах. Строгие, подтянутые, скорбные. И вертелось, вертелось это огромное неслышное колесо. Тихо и безнадежно.
Рядом на скользящем по снегу постаменте плыл по аллее гроб с Болдиным. Все тело его было обложено белыми, источающими одуряющий аромат орхидеями.
Белый снег падал на них.
Белый и нежный.
Лицо его было также бело.
Тихая всезнающая улыбка застыла на нем.
Покой покорил его.
Властность не оставила лица. Будто и после смерти он хотел держать жизнь в своих руках.
Скрипачи в белых фраках выводили траурную мелодию.
Голые прозрачные деревья были погружены в небо.
Они падали в него.
Роскошный спокойный ноябрьский день сковал город.
Медленно плыл гроб.
Светилось мертвое лицо.
Человеческое.
Страшное в своей человечности.
Тихое и не отпускающее от себя жизнь.
Чем-то живое.
Скорбное.
Улыбающееся.
Скорбные лица рядом. Властные и скорбные.
Подходят и тихо жмут руку Майкову, целуют Екатерину Ивановну.
Яма.
На дне — вода.
Встали кругом.
На седые головы падают снежинки.
Вышел человек. Строгий и также властный. Словно вытолкнутый какой-то тихой машиной.
Упали слова.
Соратник.
Неутомимый борец.
Большая душа!
Высокие помыслы!
Служение великим идеалам!
Не щадил себя.
Ушел, как герой.
Требовательный к себе.
И к людям.
Идеал.
Идеалы.
Да.
Они…
В тяжелую годину…
Во времена испытаний…
Высокий пафос…
И так далее.
Но занимательнее было другое, то, что мы вам обещали в начале. Тот внутренний полет души, который сопровождал эти справедливые и, бесспорно, человеческие слова.
Вы не поверите. Словно окна открылись в этих строгих людях.
Окна.
Нет. Не в будущее.
В лежащее сейчас в них же прошлое.
Один с деликатным лицом и седыми волосами, с чем-то даже аристократическим в облике, увидел вдруг уже известные нам томительные просторы. И болота, и странно — ту же кирпичную стену, которая сама же потом поставила к себе Болдина, и еще какие-то искаженные злобой лица и услышал крики.
Другой почему-то увидел горы обнаженных тел. И нечто красное, уже не похожее на тело.
Третий не мог отвязаться, как от мухи, от слова «соратник», ввязавшегося в его утомленный мозг.
Четвертый почему-то видел лицо какой-то женщины.
Пятый вообще ничего не видел.
Он видел лишь нечто черное и страшное.
Все они плакали.
Чувство тоски и безысходности сковывало их в почти целого, соединенного гигантскою силою воедино человека.
Они не замечали роскошных орхидей.
Они не слышали скрипок.
И не чувствовали биения ноябрьского, оголенного, простылого дня.
Они не видели сейчас жизни.
Они были уже почти что с ним, с этим обложенным орхидеями человеком.
Они мысленно проделывали его путь.
И этот путь казался им страшным и безысходным.
Они плакали.
Им было жалко его.
И в нем — себя.
Соратник…
Им было страшно.
И они не знали, чего же им страшно.
Они чувствовали, что никто им не поможет теперь.
И что жизнь уже как-то обернулась для них иной, невидимой им ранее стороной.
Вот оно что. Они не видели этой стороны.
Кто же скрыл ее от них?
Где этот ужасный злодей?
Попробуйте поймать его, может, вам и повезет?
Нет, лучше не пробуйте.
Замучаетесь.
И жизнь ускользала от них.
И они чувствовали себя покинутыми жизнью.
Упала в яму земля.
Быстрее и быстрее хлынул ее поток.
Екатерина Ивановна отвернулась.
Майков обнял ее.
Они отошли от могилы.
