— Какие страшные люди, — сказала она ему, указывая на этих больших, механически стоящих людей. — Они уже не живые люди.
Майков не отвечал. Он не видел, по правде сказать, их страшности. Нет, не видел. Совсем иное видение показалось ему. Совсем другое, невероятное. Он также вдруг увидел перед собой открытое окно. Он также увидел перед собой тягучие северные просторы и храмы, опутанные колючей проволокой. Храмы, упавшие как птицы на берег нескончаемого озера. И красную стену, и кровь на битом кирпиче. И рачьи глаза Болдина мелькнули тут. И, о ужас, он не мог отделить себя от этого. Словно там, в глубине, его жизнь слилась с их жизнью. Словно одно у них всех: и у него, и у них — было одно на всех. Ужасное предчувствие охватило Майкова. Он вдруг почувствовал себя убийцей.
Он хотел оторваться от этого ощущения, но не мог.
Он сросся с душами этих людей. Он понял, что и это уже не только их, но и вообще — общее одно.
— Они — это мы, — сказал он ей загадочную фразу. — И мы ничуть не лучше их. Ничуть.
Фигуры застыли над свежезасыпанной могилой.
Молчали.
Неслышно дрогнули пространства.
Тихий лист скользил в ледяном воздухе.
К земле.
Мгновение ушло в душу.
Жизнь Майкова начинала все более и более определяться тем последним определением, за которым человек уже оформляется и несколько застывает в беге своего развития.
Разверзнутая бесконечная пленительная жизнь, отрезок которой он прожил во время эксперимента, в который он попал невольно, а может, и вольно, подчиняясь какой-либо всемирной таинственной и неоткрытой еще закономерности, эта жизнь словно бы схлопнулась перед ним, открыв одну из своих истин.
Ту истину, ради которой только и можно было для него по-настоящему жить. Владимир Глебович почувствовал себя владыкой жизни, он почувствовал себя неким всемогущим существом, которое может все. Он почувствовал, что вокруг него разверзается новый мир, в который ему посчастливилось вступить одним из первых.
Он, как путешественник, попавший в дальнюю незнакомую страну, стал постепенно свыкаться с тем миром, он все глубже погружался в него и все яснее понимал всю грандиозность и необычность этого нового архитектонического здания, в которое он входил.
Образ этого мира, образ все время растущий и преобразующийся заполнял его, не оставляя ни на мгновение. И новые грани этого мира неожиданно открывались ему в различных ситуациях его новой, во многом поразительной жизни.
Майков извлекал из небытия новые истины и сейчас ему казалось странным, как это никто этих истин не замечал. Как это никто не видел того, что, казалось, лежит совсем на ладони. Он постоянно наблюдал за ростом той структуры сознания, можно даже сказать — мозга, которая напоминала ему его абстрактную живопись вообще, и эта структура, разрастаясь (строя, по предположению Майкова, себя самое), ловила в субстанции те новые, не открытые еще истины, которые были в ней.
Эта структура напоминала Майкову кристалл, который мог бесконечно разнообразно преломлять падающий на него свет. И от того, как он преломлял этот свет, зависел и образ мира, тот образ, который был подарен ему в данное мгновение.
Вот незаметно мы уже начали и несколько углубляться в новые субстанциональные этюды Майкова, в новую, схлопнувшуюся перед ним его же жизнь.
Сейчас цель нашего повествования состоит в том, чтобы осветить жизнь нашего героя уже на ином ее отрезке, спустя несколько лет после описанных событий.
Вскоре после похорон Болдина Майков женился на Екатерине Ивановне. И на этом событии и последовавших за ним событиях следует остановиться особо, поскольку многое из того, что открылось Майкову в этот период, есть следствие предыдущих событий.
Спустя год у него и у Екатерины Ивановны родился ребенок. Это был золотоволосый мальчик, и появление его на свет было одним из тех толчков жизни, которые и позволили Майкову углубиться в его мир еще более и вообще еще глубже познать свою же собственную жизнь и свое же собственное миросозерцание. Появление этого ребенка, а затем еще и другого ребенка, которого Екатерина Ивановна родила спустя четыре года после первого, снова как бы раздвинуло для Майкова границы мира, снова расширило его сознание и натолкнуло на некоторые размышления, которые и стоит описать.
Но обо всем по порядку.
Вернее, в этой книге мы ставим перед собой задачу и осветить несколько откровений, несколько субстанциональных моментов, которые пережил наш герой во время этого периода своей жизни. Эти этюды родились из-за нового значительного углубления Майкова в его же жизненные просторы. И толчком к ним послужили, казалось, обыкновенные события: рождение его детей и неторопливо-созерцательный бег его схлопнувшейся, как бы соединившейся в неразрывную слитность жизни.
