Отметим сразу, что Майков и Катя сразу же после женитьбы и рождения первого ребенка окончательно покинули Москву и поселились на даче. На ней они и жили-то всего лишь три-четыре зимних месяца, а на остальное летнее время они селились в просторном доме, купленном Владимиром Глебовичем в селе, расположенном километрах в ста от известного уже нам городка К…
Тут, на плоском берегу огромного озера, и развернулись те события, о которых пойдет речь в этой книге. Правда, и событиями-то их нельзя назвать полностью, поскольку никаких особенных событий после известного периода в жизни Майкова и не последовало. Разве что рождение детей… А последовали, скорее, духовные состояния, нежели события. Некоторые образы, которые развились уже в них обоих и захватили их, все более и более соединяя в единое существо, способное в совместной жизни полнее и глубже познать мир.
Все в этом существе было нацелено на то, чтобы углубиться в мир и пропустить этот мир сквозь себя.
Один из первых образов, который сопутствовал их окончательному сближению, был образ, о котором мы уже вскользь упомянули. Это был образ золотого шара, изображенный Владимиром Глебовичем на одной из позднейших его картин, кстати, написанной именно в его новой, северной, теперь уже семейной, обители. Это была одна из наиболее известных картин так называемого позднего периода (так искусствоведы назвали именно период пребывания Майкова в северных землях, период его супружеской жизни, которую он благословил, и в своих воспоминаниях говорил, что это самый жизненный отрезок, который он вообще прожил).
Так вот, на этой картине были изображены три человека. Мужчина, женщина и ребенок. Каждый из них соединялся с золотым сияющим шаром. Шар состоял из абстрактных светящихся фигур. Абстракции шара постепенно сцеплялись в этих трех людях и получалось, что эти трое как бы образуются из одного общего шара, из одного общего целого и нет в нем между ними разницы. И это целое представлено Владимиром Глебовичем в виде произвольных, свободных абстракций.
Так вот, уже в первое время своего окончательного соединения с Екатериной Ивановной, окончательного слияния с ней, окончательного понимания того, что теперешний этап его жизни заключается в том, чтобы образовать единое существо с женщиной, и что женщина эта есть, что она уже найдена им, вот в это время он увидел в себе этот образ. И они поделились мыслями о нем друг с другом. И этот образ заключался в том, что они, как бы продолжая друг друга, как бы углубляясь в себя самое, приходили к единому золотому, прекрасному шару, к единой точке, где они были — одно, и то, что они могли представить себе это, и то, что представление это доставляло им наслаждение, как созерцание истины, все это наполняло их счастьем и любовью.
И Майков все отчетливее начинал понимать, что и он и она — принадлежат одному миру, тому миру, который был его открытием, хотя она его и не открывала, не обдумывала, но она и могла его понять, могла откликнуться на его самые тайные образы, на его самые тайные прозрения. То, к чему он пришел через страдания, через постоянные расширения своей жизни, было будто от рождения дано ей, и раз она любила его, то она и видела и принимала его тревожный, растущий за узкое сознание мир.
И трепет охватывал их.
И счастье пронзало их.
Владимир Глебович и Екатерина Ивановна, которая также приняла его фамилию и из Болдиной стала Майковой, в этот момент их жизни приобрели ту чистоту, ту пронзенность светлого существования, ту его искренность, ту возможность быть друг с другом самими собой, которые делают подлинно счастливыми, и они были тогда так счастливы, как только может быть человек на земле.
Это было исступленное счастье влюбленных.
Это было сознательно достигнутое счастье.
Это счастье было проверкой его правды.
Потому что он сказал себе, что можно быть счастливым только следуя своей правде и не отступая от нее ни на шаг.
Вот эти прекрасные, торжественные состояния любви и проникновения в новые миры и хотелось бы осветить несколько поподробнее, ибо они имеют отношение, во-первых, к нашему герою, во-вторых, к той философии, которую он развил своей жизнью.
Итак, субстанциональные этюды…
Да. Вот еще что хотелось бы добавить. Первые несколько этюдов взяты прямо из души Майкова. Нам удалось подсмотреть, как они зарождались, какие образы им сопутствовали. Затем же Майков сам стал наблюдать за собой и вел нечто вроде субстанционального дневника, записывая наиболее поразительные из посещавших его образов. И мы сочли возможным привести этот субстанциональный дневник, принадлежавший уже непосредственно перу нашего героя.
Без сомнения, интереснее дать слово ему самому, нежели воспользоваться подсматриванием и записыванием его состояний с чужих слов.
Итак — этюды.
А затем — дневник.
Вот две цели нашего дальнейшего рассказа.
Представьте себе огромное, почти круглое, светлое озеро, в котором отражается всегда низкое, с перламутровым отблеском холодное северное небо.
