Озеро уходит почти до самого горизонта. Оно перламутрово-серо и такого удивительного света, который излучает оно в пространство, как какой-то огромный планетарный глаз, нет, наверное, больше нигде в мире. Майкова особенно чарует этот лучащийся свет, и он смотрит на него как завороженный с большой террасы своего дома. Новый деревянный дом его стоит на высокой горе над озером, рядом с белой заброшенной церковью, и сейчас кажется, что не вечернее солнце озаряет мир, а само озеро освещает его, посылая в небо свой серый лучистый свет.
Дом очень большой, он построен из свежего соснового леса с большой верандой, которая служит Майкову мастерской. На этой же веранде они с Екатериной Ивановной каждый вечер пьют чай. Кругом озеро окружено большой, в несколько сот метров песчаной отмелью, поросшей высокими камышами. Прямо за отмелью идут густые, сейчас кажущиеся почти черными леса. Леса бескрайние и от того, что они бескрайни, Майкову почему-то всегда немного грустно. Видимо, из-за этого нежного чувства грусти он так любит этот северный придел, любит он его и еще за то, что тут он всегда чувствует то необходимое для сосредоточения и для созерцания покойное настроение, которое позволяет ему словно бы слиться со всем миром, почувствовать тихое биение сердца Вселенной. Они втроем (Майков, Екатерина Ивановна и их сын, которому исполнилось уже три года) сидели на террасе, выходящей окнами своими как раз на серо-светлое озеро.
Это озеро обладало одной прекрасной особенностью, оно как бы растворяло наблюдающего его человека в себе, и, растворившись в нем, Майков становился малой частицей мира.
Так случилось и на этот раз. Майков смотрел на озеро как на огромный, колышущийся кристалл и любовался тонущими в нем потоками сероватого света. Они пили чай из принесенного Майковым со двора самовара, и легкий запах свежего дымка приятно кружил голову.
Она разливала чай и наполняла вареньем блюдечки.
Владимир Глебович смотрел на нее.
Она смотрела на него.
Ее зеленоватые глаза казались ему немного дикими, как у какого-то хищного животного, и от того, что они были такими, от того, что между его глазами и ее глазами, как между глазами и душами каждого человека, как бы близки они ни были, — была преграда, та преграда, которую невозможно преодолеть, преграда тайны, которая, как стенки сот, разделяет мир на ячейки жизни. И от того, что Майков смотрел сейчас на глаза своего сына, который играл рядом на дощатом полу, и видел, что, несмотря на то что этот ребенок его сын, он также не преодолеет грани, разделяющей их. От этой мысли необычные чувства родились в глубине сознания Майкова. То ощущение безысходного одиночества, которое позже все более и более росло в нем. И если вдуматься, то это ощущение одиночества и должно были расти в том мире, в котором находился наш герой. Ибо мир этот, по сути своей, состоял из множества разбросанных в пространстве совершенно противоположных, так сказать, антиподийных миров. И в мире этом, который так стремился к преодолению всех преград, к конечному своему слиянию, по сути, могло быть лишь одиночество, как высшее проявление антипода, как высшее проявление творчества.
И вот, когда они втроем сидели над озером, Владимир Глебович смотрел на ее глаза, потом на глаза и волосы своего белокурого мальчика. И он знал, что в этом мальчике был он, Майков. Он же знал, что ничто так не отличалось от него, как этот же мальчик. Это отличие было и в его глазах, в его походке, в его словах, в его мире, скрытом от него. Майков не знал и не мог знать, какой это мир, но он чувствовал, что это совершенно не его, Майкова, мир, что если и есть в этом новом, народившемся мире нечто от его мира, то это нечто — песчинка во Вселенной. Нечто абсолютно новое было в этом мальчике, как и в мириадах других детей. Весь же мир был для него и для этих новых сознаний новостью. Все было в мире ново и ничего не было известно. Каждая крупица, каждый штрих мира были открытием.
По сути, рождение его ребенка, как и каждого ребенка, было чудом рождения нового, невиданного еще никем мира. Того мира, о котором, быть может, и грезил Майков, который он так пытался воссоздать в себе, который он стремился вылепить в своих картинах, который, наконец, и увидел в себе. Который, по мнению Майкова, был венцом подлинного творчества.
И сейчас вот этот мальчик, сейчас его сын, мир его сына. Он смотрел на сына. Он вспоминал месяцы, предшествующие его рождению. Тогда-то к нему еще не приходили эти мысли. Когда она была беременна от него, он не думал об этом, потому что это казалось ему не чудом, а обыкновенным делом, которое случается мириады мириад раз, делом собирания нового невиданного существа. Построения нового мира, который, возможно, был больше Вселенной. И это дело казалось обычным лишь оттого, что оно повторялось многое множество раз.
А сейчас оно казалось ему высшим чудом.
Мысль об этом молнией проскочила по его спокойному сознанию. Мгновенной молнией. Молнией некоего нового озарения.
Тихое озеро мерцало.
Где-то яростно кричали лебеди.
