Их гнезда были в камышах, и каждый вечер они выплывали на открытую воду.
Солнце растворялось в воздушном сероватом небе. Небо уже предвечерне розовело.
И темный лес обступил бескрайнее озеро. Казалось, он смотрит в него, как в колодец.
Темные-темные леса и леса эти с причудливыми переплетениями их ветвей, со стволами, склонившимися над самой светлой водой, со мхами и травами, казались ему огромной, нескончаемой, изящнейшей, повешенной в нескончаемом пространстве абстрактной картиной, изящный рисунок которой привлекал взгляд.
Простые мысли ударили в сердце Владимира Глебовича.
Простые и ужасные в простоте своей.
— Ты знаешь, — сказал он Екатерине Ивановне, — ты знаешь, Катя, — он хотел сказать: «ты не знаешь, какая мысль мне пришла сейчас», но вместо этого сказал: — ты не знаешь, как я тебя люблю сейчас.
Она улыбнулась ему.
Он редко говорил ей, что любит ее.
Он говорил ей это тогда, когда в нем, в глубине его Я начинался какой-то новый поворот, и жизнь еще и еще поворачивалась и поворачивалась к нему какой-либо неизведанной истиной. Когда это случалось, тогда он говорил ей, что любит ее, потому что ее любовь в этот момент освещалась как-то по-иному, чем прежде. И тогда сама любовь казалась новой любовью, казалась как бы новым народившимся существом, которого они не знали раньше.
Это было то прекрасное обновление жизни, которое они переживали последнее время часто, это было то обновление, которое делало жизнь бесконечно прекрасной. Это было обновление любви.
Это был тот момент, когда грань между ними, казалось, истончалась, и их обоих объединяло нечто, некий огромный и прекрасный золотой шар любви.
Общая точка.
Это было соединение, то великое соединение, которое он подозревал в круговороте огромного неустанно вращающегося, неустанно обновляющегося колеса жизни.
— Ты знаешь, — сказал он ей, — только ты не смейся, ладно?
— Что ты, о чем ты?..
— Ну, не смейся, — сказал он.
— Ну хорошо.
— Я сейчас подумал о нашем мальчике.
— Да, что же ты подумал?
— Странную вещь, но совсем простую.
Она знала, что его чаще удивляют и поражают именно простые вещи, и сейчас и не удивилась этому. Она знала, что за этими самыми обыкновенными вещами он и видит что-то необыкновенное, что составляло суть его мира.
— Так говори же, — попросила она.
— Он ведь совершенно не такой, как мы с тобой, — сказал он. — Тебя это никогда не поражало?
— Нет, — сказала она, — это же так естественно. Все дети такие. То есть все они не такие. Что же здесь особенного?
— Как же? — удивился он. — Он ведь совершенно иной, и мы никогда, никогда, слышишь ли, никогда доподлинно не узнаем, что думает он, что хочет, что видит. Мы никогда не узнаем ни одного его настоящего настроения, ни одного его чувства.
— Как же не узнаем? — сказала она.
— Так и не узнаем, мы не сможем быть в его мире. Ты понимаешь, что сейчас в нем тихо рождается мир, совершенно иной, по большому счету иной, что сейчас там и тут на земле рождаются мириады миров, ничуть не меньших, чем наши с тобой. Ничуть не менее значимых, чем вся Вселенная. Вот ведь как. Миров пока детских. И наши миры и мой мир будет им так же чужд, как и их нам, понимаешь, о чем я?
— Да, — сказала она, и что-то словно упало в ней. Тяжело забилось сердце. Она почувствовала себя словно у обрыва. На краю пространства, как она часто ощущала себя с ним. И за это ощущение какой-то крайности его бытия она и любила его. Потому что она знала, что никто, кроме него, не мог предоставить ей такого ощущения, такого пленительного сопереживания нового, нарождающегося бытия.
За это она любила его.
И он любил ее за то, что она могла почувствовать его душу, его чувство. Пусть они, как и все люди, до конца не могли почувствовать друг друга: переживание в переживание, линия в линию, ощущение в ощущение, да это и не нужно было, по сути нужны были лишь некоторые точки, некоторые пересечения их миров. Может, и нужно было, чтобы их миры пересекались в одной-двух точках, а остальное было уже в других измерениях. И дополняло одно другое.
— Так это, по сути, главное, что есть у нас в жизни, — сказала она, имея в виду рождение сына, — самое главное. Для меня.
— И для меня сейчас также, — сказал он, вкладывая в эти слова какой-то свой, еще неясный для нее смысл.
И этот смысл сейчас тяготил его.
Она чувствовала это.
Этот смысл должен был стать для них той общей точкой их существ, которая сейчас соединяла бы их еще крепче. И сейчас эта точка стала разрастаться в целый, незнакомый мир, в мир, который она так хотела понять.
— Самое поразительное — это то, — сказал он, — что наш мальчик получился так, словно сам собою, что он построился сам собою, что это то самое главное для нас обоих, может, то, ради чего мы и встретились, это случилось как бы и не по нашей воле. Ты понимаешь, именно не по нашей воле. Мы просто условия, просто механизмы, мы создали этот мир, мы только нажали кнопку, чтобы он создался, вот что поразительно.
