— Что ты мне это говоришь? — сказала она. — Ведь он рос во мне. Он рос, и я ничего не могла поделать, я могла только видеть, как он растет. Это страшно. Это чудо. Понимаешь, это чудо. Просто мы привыкли к нему.
Она сказала это и погладила сына по голове.
У него были чудесные белокурые волосы.
Они вились.
И карие, почти черные глаза. Неизвестно, как соткавшиеся из его и ее почти зеленых.
Поразительности…
Ничего более не скажешь.
— Ты знаешь, тогда, тогда, когда я забеременела от тебя, — сказала она ему, — тогда я ничего не говорила тебе. Но тогда мне было страшно. Ты был тогда занят. Тебе было не до этого. Ты тогда так много работал, я не хотела мешать тебе своими глупыми мыслями, но сейчас я скажу тебе. Тогда мне приснился сон. Мне приснились звезды. Множество звезд. Это были звезды в темном пространстве, которому не было конца, и я чувствовала это пространство внутри себя, и я чувствовала, что это мое пространство сливается с каким-то иным пространством, которого я не видела, но про которое я знала, что оно есть где-то совершенно рядом и смыкается с этим моим звездным пространством. И вот, значит, я видела это звездное пространство и эти мириады звезд, но знаешь, я знала, что это звезды, я знала, что за ними есть какая-то бесконечность, я знала, что они растут и растут в числе, появляясь ниоткуда, вернее, из одной единственной точки, в которой они, вероятнее всего, зарождались, я знала это, но я не знала, какое это пространство, вернее, я не могла сказать, знаешь, как это бывает во сне, большое оно или маленькое, огромное или нет. Само чувство пространства. И звезды росли и росли в числе, и хотя между каждой из них было какое-то расстояние, я все равно понимала, что они как бы строят из себя нечто, некое существо, близкое и страшно далекое от меня, и что я как-то причастна к созданию этого звездного существа. А потом, после этого сна я почувствовала, что забеременела. И тогда же я сразу сказала тебе, ты помнишь?
— Да, я помню, — сказал он.
— Вот и потом я несколько раз еще видела этот сон. Все время мне казалось, что во мне растет некое пространство, что во мне множатся эти звезды, и тогда я не могла понять, как они могут уместиться во мне, и когда я сравнивала их с небесными звездами, мне казалось еще, что нет между ними особой разницы, что есть и тут и там нечто общее. Ты понимаешь меня?
— Да.
— Вот сон.
— Миры, — сказал он.
— Да миры, такие разные, — сказала она, — и равные. Разные и равные, — повторила она.
— Поразительно, — сказал он.
Он почувствовал ее, эту общую точку, которая соединяла их. Эту точку которая выявилась сейчас и оттого, что она была, оттого, что они увидели ее, от этого он был счастлив. Он не был сейчас одинок, их было двое, даже трое, потому что такая же точка была и в нем, в их сыне. Ее не могло не быть.
— Меня всегда это поражало, — сказал он, — что множество миров есть, что и я, и ты, и он, — он показал на мальчика, — и вот оно, — он показал на озеро, — и все кругом, каждая травинка и каждая птичка, и каждая мошка, и каждая крупица вещества, что все это, как твоя россыпь. И нет тут разницы. Совсем нет разницы. Все это, как звездная россыпь, брошено в пространство, в это страшное, непомещающееся в мозг пространство. И мозг так же, как россыпь звезд, брошен туда, и сознание, движущееся и колышущееся, и мириады сознаний, триллионы триллионов сознаний и триллионы звезд, на которых нет сознаний, и все это миры и миры, пересекающиеся, рождающиеся, все это как бесконечные россыпи звезд, бесконечные россыпи частиц. И все это нарождается и нарождается каждую секунду и исчезает каждую секунду в таком же страшном круговороте. Вот что меня поражает более всего. И что все это существует равноправно. Нельзя сказать, какой мир тут важнее. Какой мир больше и какой меньше. По сути есть Нечто, перед чем это все так же мало, как атом перед звездой, и по сути, ему, этому Нечто, что атом, что звезда — одно.
Серое озеро мерцало в пространстве.
И мерцанием своим, как драгоценный кристалл, навевало размышления.
Озеро сияло серо-перламутровым светом.
Свет падал на террасу, дробился в цветных стеклах и плясал пятнами на картинах.
Каждое пятно было неповторимо. Каждое играло по-своему. Каждое оживляло картины, прибавляло им загадочной силы жизни.
Свет дроблением своим и игрой напоминал игру треугольников и квадратов на холстах.
Абстракция силилась быть реальностью, и наоборот.
Яркие миры плясали кругом в неистовой своей жизненной пляске.
Серый глаз — кристалл озера — смотрел в черное заземное пространство, которое также казалось заполненным мерцающим воздушным перламутром.
Чудесные, сказочные места.
Никакая фантазия не поможет описать их.
Места, отстраненные от суеты.
Величественные.
Словно иные миры, соткавшиеся для услаждения души. Спокойной и одинокой.
Не зря Майков выбрался сюда на добровольное поселение.
Миры, миры… И тут и там, в пространстве и вне его. Рядом и на умопомрачительных расстояниях для нас, конечно, существ жалких, рассыпанных, как звездочки в бездне.
Вечерело.
Прохлада опускалась с неба.
