Владимир Глебович почувствовал себя в том счастливом расположении духа, когда все силы напряжены, когда кажется, что любишь весь мир, когда вот вот новый образ, новая пленительная иллюзия народится где-то в мире твоего Я.
Белокурый мальчик играл на дощатом полу.
Майков запечатлел в себе это мгновение.
Плясал серый свет.
Там и там пятна его ложились на свежеструганные доски. Кудрявая головка сына, какая-то красная игрушка. Неизвестно что, он не запомнил, не то кубик, не то машина. Его лицо. Лицо спокойное, царственное, какое бывает только у детей.
Лицо, постоянно погруженное в нечто важнейшее в жизни.
И взгляд его. Такой родной и такой чужой.
Но с отчуждения и начался образ.
И звезды большие и малые, малые и большие, повисшие в пространствах.
Это он о сне и о мыслях своих.
Ох уж эти звезды.
И все же, все же, господа и товарищи, милые друзья и милые недруги, все же, думал Майков, должно же быть нечто общее, нечто соединяющее эти бесконечные россыпи холодных точек, бесконечные прелести вселенских абстракций, пересекающихся и не пересекающихся, близких и холодно удаленных. Должно же? Или же нет?
Искушения мысли.
Нет, не мысли, а какого-то еще неопределенного, еще новейшего сознания, перед которым мысль узка, как игла перед вселенной. Сознания, которое только-только коснулось крылом своим нашего героя, которое пробудило и героиню нашу, прилепившуюся к герою. Ох уж эти мысли.
— И поразительнее всего, — произнес он, — что он будет совершенно, совершенно не таким, как мы, и может, ничем и не соприкоснется, может, и части нашей правды не увидит.
Это он о сыне.
— Но у него будет своя правда.
— И она будет правда. И наша правда — правда, и его правда — правда. Вот в чем страх, — сказал Майков. — Вот с чего все раздоры. От этого и есть неустройства мира. Именно от него. Я теперь понял. Почти понял.
Ох уж эти миры!
Ох уж эти желания полного единства, не только уже всемирного, но и всевселенского, серьезного единства, ох уже эта сверхвера в себя.
Но куда, куда от нее деться?
В какие пространства утаиться? Если пришла?
Ответьте.
А можете, впрочем, не отвечать.
Но вот возник образ в нем, образ, который мы поставили целью своей описать в этом кратком этюде.
Луна всходила над вечерним озером.
Такая же светлая и прозрачная, как и воды. Она всходила, словно выходила из вод. И Владимир Глебович представил себе золотистый шар, а там и тут в пространстве мириады звезд.
И от золотого шара летел свет, и все эти бесконечные мириады звезд ловили в себя свет и он, преломленный, летел в разные стороны и оттого, если посмотреть сквозь каждый мир на шар этот (который, кстати, вращался), шар виделся иным.
И свет также становился иным.
И Владимир Глебович поместил звездный сон жены своей в этот гигантский мир. В это гигантское скопище повторов, в этот вселенский механизм отражений, на все лады происходящих там и тут. Отражений холодных и трепещущих.
И ему стало страшно.
Это был образ страха, это был образ истины, той истины, которая сейчас виделась ему постоянно преломляемой, постоянно обновляемой и вместе с тем — вечной.
Повторы, повторы, повторы и сочетания повторов.
И миры, состоящие из гигантских повторов частиц, миры, преломляющие в себе этот шар.
И мириады образов, рождающихся от этого преломления.
Мириады правд.
И игра шара. Извергающего из себя новые и новые создания — антиподы, как Майков слепил из себя и нее.
Он сказал об этом ей. Он теперь всегда говорил ей о новых своих образах, потому что ему, даже если она не понимала его, в этот момент все одно было легче, когда он мог опереться, если не на понимание, то на сочувствие.
Ему уже трудно было в безмолвии и одиночестве выносить свои новые и новейшие правды.
Трудно одному строить новую жизнь.
Но этот образ она не поняла.
Она поняла, что он мог значить.
Он был один на двоих.
И он был рад этому.
Это была точка единой. Субстанция их жизни.
Об этом думал сейчас Майков.
Он как бы видел мир изнутри и много равнозначного, много равного было в этом мире при таком взгляде.
Но белый мальчик, который сейчас играл на полу террасы, этот мальчик более всего поражал его, поражал тем, что это было первое его, Майкова, и ее, Екатерины Ивановны, подлинное творение.
Творение того, чего еще не было на Земле.
И нигде.
И создалось оно без его и ее ведома. И они были здесь лишь неким приспособлением, запустившим его создание.
И тут они были рабами.
С этих пор ощущение некоей подчиненности, некоего рабства стало преследовать его, ощущение того, что он лишь игрушка у некоей страшной и безмолвной силы, что лишь поверхность некоего огромного шара, внутри которого — бездна, перед которой Вселенная — жалкая точка.
Эта сила могла принять любой лик и любое изображение. Любой образ. Любой антипод был подвластен ей. И он, Майков, был тут не исключение.
То, о чем он мечтал всю жизнь, то, что он считал верхом творчества, создание целого самостоятельного мира, это свершилось им, но свершилось унизительно неосознанно, и он был не властен в сем свершении.
