Но первый шаг выхода из этого подчинительного, рабского состояния был уже сделан. Первый, наверное, самый трудный и решительный шаг.
Несколько дней спустя после описанного разговора на веранде Владимир Глебович, Екатерина Ивановна и их сын пошли в лес.
Стоял чудесный августовский день. Комары уже кончились, и ничто не мешало лесному путешествию. Только-только пошли белые грибы. Они были видны издалека на беловатом мху. И их сын то и дело радостно вскрикивал, когда видел очередной боровик.
Майков сидел с Екатериной Ивановной на большой солнечной поляне на пне. Сын был рядом.
Майков снял сапоги, и его ноги сейчас приятно утопали в мягком, немного влажном и прохладном мху. Мощные струи света били между деревьями и падали на мох, от чего он там и тут пронзался ослепительно-бесцветными пляшущими пространствами.
Пахло смолой.
И от этого запаха, нежного, древнего, как сама жизнь, чуть кружилась голова.
Причудливо изогнутые ветви можжевеловых кустов пригибались к земле, и Майков невольно залюбовался неприхотливым узором, прячущимся в ветвях.
Лес напоминал ему огромную, вольно сотканную абстрактную картину.
Так казалось ему, очевидно, потому, что в его Я было нечто такое, что отделяло само явление от приданного ему смысла.
Смысл и форма оказывались как бы раздельным, и он представлял, что попадает в этот лес и не знает, что это именно лес, и тогда это сплетение множества ветвей, стволов множества травинок и показалось бы именно абстрактным изображением, повешенным в пространстве.
Пятна света чертили на мху свои картины. Лес весь наполнялся объемным, упругим светом.
Сладкий запах какой-то лесной травы смешивался с запахом смолы.
И сама трава с рассеянными нежно-лиловыми маленькими цветами-звездочками напоминала россыпи прихотливо рассыпанных лиловых звездочек.
Там и тут расположились эти источающие аромат звездные миры.
Свободно было на душе.
И буйно подымалась из неживой земли живая, трепещущая жизнь. Свет пронзал ее своими абстрактными, падающими из дальних черных бездн потоками, которые пронзали самое землю, чтобы та давала жизнь.
И Владимиром Глебовичем овладело то прекрасное ощущение, которое приходило к нему с этой минуты до самого конца его жизни.
Он понял, что и камни, и сосны, и далекие небеса, и россыпи звездных цветов, и свет, вылетевший к ним из далекого-далекого темного космоса, и он, и она, и их сын, и серое озеро, которое, как живое, плескалось сейчас там, за болотом, — что все это погружено в некое единое целое, и что нет в этом целом разрывов, что далекие пространства, разделяющие его на отдельные тайны, не больше чем игра, и что по большому счету нет этих пространств, а есть лишь их иллюзия, лишь игра, лишь задумка жизни. Жизнь представилась ему огромным целым существом. И то, что кажется в этом существе мертвым или умершим, на самом-то деле также исполнено и жизни, и красоты, и гармонии.
Он вдруг признал, что и камни, и воды, и сосны, и травы, и цветы, и пески, лежащие подо мхами, и мхи, что все это богатство напоено жизнью, что жизнь всюду и что нет теперь в его, майковском, сознании, также погруженном в эту жизнь, той бывшей в нем разницы между так называемым живым и так называемым неживым. Образ единой пленительной жизни завладел Владимиром Глебовичем. Он видел перед собой целостную, прекрасно исполненную, наполненную чудесами, картину.
И имя ей было — жизнь.
И все было живо в ней.
Все трепетало и стремилось к свету.
Единый образ, огромный, исходящий из единой точки, охватил всю жизнь и объяснил ее новым единым пониманием, единым объяснением.
— Да, я — язычник, — сказал он себе.
Девственный, жадный, жестокий, страшный мир был перед ним. Мир, из которого вышли когда-то его далекие предки. И этот мир был также правдой.
Мириады правд рассыпались в нем.
Мириады образов правд.
Мириады антиподов мира.
И каждая правда — была правдой.
И каждый образ, выражавший ее, был также правдой. Той правдой, за которую когда-то отдавали жизнь, за которую гремели войны, без которой немыслима была жизнь человека.
Правдой и только правдой.
Правдой был и этот образ.
Образ, древний как мир.
Была тяжелая, набухшая влагой, северная ночь.
Они лежали рядом.
Нежная, тонкая, как игла, истома пронизывала их. Сковывала.
Только им казалось, что мир рассыпается на мириады разлетающихся частиц. Что они вдвоем вновь падают куда-то. В дальние-дальние неведомые пространства. Что небо обнимает их, и что время останавливается, послушное их воле.
Теперь же они лежали и прислушивались к биению волн по берегу.
— Как хорошо, когда есть любовь, — сказала она.
— Это главное, — сказал он. — Самое лучшее. Любовь — главная часть мира.
Говоря так, Майков представлял самое любовь по-своему. Как некую опору, на которой держится мир, словно часть тела мира.
Но одновременно необычный образ привиделся Майкову. Вместо всей огромной, нескончаемой Вселенной он видел такую же гигантскую абстрактную картину. Картину объемную, наполненную галактиками частиц, летящих во всех направлениях. Вверх. Вниз. Вбок.
