Это была холодная и страшная именно холодностью своей картина. Она была и реальна и нереальна. Одновременно.
Нечто опустелое и отстраненное почудилось сейчас Майкову во всей таинственной нашей жизни, и не только нашей, но и иной жизни, лежащей где-то в других весях космоса, на какой-нибудь звезде или планетке. Поскольку Майков уже был убежден, что и там, и повсюду есть эта жизнь, и что она связана воедино, и что если есть она, то есть в ней все общее, что есть в жизни, есть и да, и нет, и добро, и зло, и прочее.
И образы те же, может быть, и томления, и прочее.
Так вот нечто холодное и страшное, некая картина предстала перед нашим героем.
Предстала, как ни странно, после простых слов о любви.
И любовь предстала перед ним как самое дорогое человеку.
Образ любви. Кто он?
Иллюзия?
Но главное, что слегка украсило себя образом, то главное, что подарило нам образ любви, как и все другое, как подарило оно и образ ненависти. Это главное, холодное и страшное, как та картина, только-только привидевшаяся ему, что это главное до любви и не прикасается, и не знает, что такое эта любовь. И не может знать, потому что между ним и этой любовью — страшная пропасть. Скачок бытия.
Сие главное движется, как краб по Вселенной, движется, перемещает внутри себя члены, как скелет кости, и укрывает эти перемещения, укрывает вечную неизбывную наготу свою. Беззащитность свою и простоту роскошными образами. То одним, то другим. Образы эти не больше чем обычные иллюзии, которые всем нам, конечно же, знакомы, и что не будь этих истин, не будь этих любовей, не было бы чего-то более главного, не было бы какой-то неизвестной, погруженной за дальние пределы познания, таинственной жизни. Той, которая и двигает все. А любовь и прочее и все вообще прелести жизни, и жадности, и страсти, и убийства, и потехи, это все они на службе у этого главного Нечто, у этой главной обнаженной, печальной и простой картины.
Обман, обман, какой обман, таинственный, нежный и прекрасный, — эта жизнь, вы даже и не представляете, какой страшный обман, дорогой мой читатель!
И служебное мы принимаем за главное, за повелительное, и наоборот, вот ведь в чем штука.
Оборотень, оборотень, эта жизнь, как ни схвати ее, все равно вывернется и тайну свою скроет.
Видно, есть зачем скрывать.
«Не было бы тайны, — думал Майков, — и жизни не было бы. Не было бы».
И одно вечное, повторяющееся во всем, на все пределы и в росте зерна, и в росте человека, и в росте звезды, и в росте вселенной, и росте галактик, и в росте всего-всего живого, все время повторяющееся и повторяющееся и отражающееся на мириады ладов, так что и не скажешь, что это всего лишь одно. И никакой бесконечности. Вот что померещилось Владимиру Глебовичу за роскошной ночной, тихой жизнью.
И как, как же хотел совлечь он с нее покровы, как хотел, но не мог, потому что, как и все мы, товарищи и господа, был он рабом, и покровы могли совлечься только своим чередом, при прохождении Майковым всего отведенного ему жизненного пути. Всего. Иначе ничего не узнаешь.
И смерть стала для него рядом с любовью. Она становилась в такой близости и раньше в сознании его, но теперь она встала как-то по-новому, как-то иначе. Более определенно. На новом, так сказать, философском постаменте.
И увидел Владимир Глебович всего лишь один вертящийся, вечно меняющийся шар, и увидел, как этот шар словно отражается во множестве тихих зеркал. И рядит отражения свои в разные лики, в разные образы.
А если подумать, то все они — об одном. Именно об одном.
Вот это короткое впечатление нашего героя, впечатление, бесспорно, важное, нам и хотелось бы донести до вас в виде этого субстанционального этюда.
Этот этюд был записан самим Владимиром Глебовичем. С этого же этюда Майков стал вести некоторый субстанциональный дневник. Наиболее поразительные моста из этого дневника будут приведены в конце этой повести, но пока имело бы смысл привести тот фрагмент, с которого началось ведение этих записей.
Вот воспоминания самого Майкова о том, как разыгрывался в его сознании этюд.
«Иногда мне кажется, — писал наш герой, — что весь мир, вся жизнь наша напоминает гигантское скопление зеркал, которые отражают немногие истины, но отражают они их в бесчисленных вариациях, иначе — искажениях. И за счет этих вариаций, за счет принципа бесконечного отражения и создается видимость бесконечности. Я бы сказал, антипод бесконечности.
