Само по себе это вживление удивительно. Оно дает пример того, как человек может проживать в обыкновенном привычном мире, где есть машины, дома, сосиски, женщины, где есть жизнь и есть смерть, где, словом, есть все, что нам хорошо известно; и, проживая в этом мире, он одновременно в нем-то как бы и не живет. Потому как этот мир, такой привычный для нас, сначала разъединился перед ним на множество абстрактных своих кусочков, обнажился в тайнах своих, а потом схлопнулся — как уже говорилось, — но схлопнулся-тo в мир совершенно иной, совершенно поразительный и совершенно уже необыкновенный, где есть какие-то Центры, какие-то Бесконечности, где жизнь оборачивается смертью, и смерть — жизнью, где равняются истины и лжи, где сами истины и не истины вроде, а нечто другое, где образы, где Бог есть и где нет его, а есть нечто совершенно, совершенно иное.
Это, милый вы мой читатель, мир субстанции. Тот новый мир, в котором, уверяем вас, и вы или же ваши дети скоро заживете припеваючи и будете еще удивляться, что есть некоторые необразованные и вообще тупые дураки, которые не признают этого мира, когда до него — рукой подать.
Что? Не верите? Напрасно!
Впрочем, не будем вас убеждать, сами скоро увидите.
Деваться-то вам некуда.
И этого не понимаете?
Ничего, поймете. Вот увидите, и торопиться вам не нужно, все придет само собой.
Владимир Глебович, рассуждая о субстанционном мире, углубляя его в себе, пришел еще к одному выводу, который не лишне было бы здесь привести.
Этот вывод, или же этюд, — как вам будет угодно — родился в результате синтеза предыдущих этюдов, а именно этюда об отражении, этюда о ребенке, этюда о живом мире и о наклюнувшемся и, вполне вероятно, вытекающем из этого самого этюда полном отсутствии смерти.
Владимир Глебович, как бы это лучше выразиться, начал понимать то, что с ним происходило в те далекие уже годы, которые описаны с достаточной потребностью в нашей повести.
И предстало то, происшедшее, в следующем свете.
Владимир Глебович вдруг понял, что все его непонятности в смысле писания абстрактных картин, в смысле желания примирить «небо и землю», в смысле богоискательства, в смысле самой сути его, сути сверхтворческой или абстрактной, все эти непонятности происходили-то от того, что отражались в нем неведомые еще уровни субстанции, неведомые ее априорности, некие ее этажи.
Само отражение герой наш запечатлел, как отмечали критики, довольно успешно и удачно на известной картине своей, которая так и называется «Этажи субстанции», которую, как вы, конечно же, хорошо знаете, приобрел один из наших ведущих музеев. Сходите, посмотрите.
Так вот, Майков наш пришел к совершенно необыкновенному выводу о том, что все его абстракции, все его картинки эти, которые в свое время клеймили, а позже начали даже где-то в чем-то превозносить, что все это — никакие вовсе не абстракции, что все это — полные отражения реальности.
Просто он, Майков, подсмотрел, как он же выражался, «этажи субстанции», увидел глубины ее и увидел, что именно там, в глубинах, в далях дальних и происходит то, что происходило на его картинах, что это чудом долетевшие до него вести, что это чудом долетевшие до него отражения, и вообще-то образы. Вот что это было и есть.
Тут ему и помогла, как видите, теория зеркал и отражений. Тут он ее поймал и приспособил.
А как же иначе, все на пользу дела!
Засиял новый, невиданный, теперь уже виданный, субстанциональный мир.
Впрочем, можете называть его как вам будет угодно.
Как хотите.
Так вот началось миростроительство нашего незабвенного героя, так началось его привыкание к новому, чудовищному в простоте своей миру.
Все правдивое — просто.
Без Бога.
Без смерти.
С вечной жизнью.
К миру-существу.
Миру безраздельно разделенному и миру безмерно связанному.
Миру-оборотню.
Миру-машине.
Миру прекрасному.
Миру безобразному.
Миру, где ты и червь, и Бог, где и смерть, самое смерть, — есть познание.
И познание трепетное.
Самое значительное, какое только может случиться.
К такому вот миру…
К миру, где все истины — истины, ибо они отражения одного и того же.
А оно — тоже — в тени, в строгой и тихой тени. И не надо, поверьте, разрушать эту строгость.
К миру многозначному, как кристалл.
К миру, где душа и не душа — одно, к миру, сотканному из души.
К миру вечно живому.
И вечно мертвому.
К миру новой правды.
К миру новому, непостижимому в новизне своей.
Кто из нас не наблюдал звездное небо? Особенно в детстве. Именно тогда-то небо кажется бездонным, огромным, нескончаемым, и душе так легко представляется сама бесконечность и следующая за ней вечность. И далекие, далекие миры.
Потом, в другие годы эти чувства тупеют. Бесконечности становятся все менее и менее представимы, жизнь кажется все площе и реальнее. А по тому, сохранились ли эти ощущения в жизни в зрелом возрасте, поверьте, можно судить, не напрасно ли жил человек.
Не дайте же им исчезнуть. Не дайте им уйти от себя. И тогда вы счастливец, вы обладатель самых больших сокровищ Вселенной.
