Вы можете наблюдать это бездонное небо с пеленой звезд, представлять каждую звезду огромной, значительной, видеть ясные планеты, представлять какую-то далекую, невиданную еще никем жизнь, жизнь пленительную, прекрасную, о которой пока можно только мечтать.
Майков был человеком, который с годами не утратил чувства бездн.
И он темными северными ночами часто выходил на крыльцо своего дома и подолгу смотрел на небо. Что за чудо это небо, что за гармония в нем, что за покой! Не устанет душа блуждать между дальними звездами, и не устает разум восхищаться чему-то, неизмеримо более высшему, и непомерно далекому и огромному нечто, которое построило это небо и родило ему звезды.
А между тем, чтобы увидеть его, совершенно не обязательно переноситься на Альфа Центавра или летать к туманностям за три миллиарда световых лет, нет, совершенно этого не нужно делать. Все значительно проще, стоит только заглянуть в себя, чуть-чуть растревожить свою душу, и поразительные картины появятся перед вами. Но что говорить зря. Попробуйте.
И покажется вам, что этот незыблемый мир куда-то падает и что вы летите вместе с ним в дальние выси, и еще покажется вам, что то, куда он падает, — оно тут, совсем рядом и что, падая, мир никуда не денется от этого сказочного Нечто, что он замкнется на нем. Так же, как покажется вам, что куда бы вы ни полетели вместе с этими звездами, вместе с этими туманностями, в которых звезд больше, чем песку на морском берегу, то все одно — полет этот вернется, замкнется каким-то таинственным огромным кольцом, и в конце концов прилетели вы туда, откуда вылетели. Но, впрочем, мы что-то отвлеклись.
Итак, Владимир Глебович сидел на крыльце и смотрел на звездное небо. Он не мог оторваться от этого сказочного зрелища, и само это небо казалось ему живым существом. Оно казалось ему тем магическим кристаллом, который преломляет жизнь на мириады ладов, кристаллом для бесконечности.
Он всматривался в дальние туманности, в огромные вихри разбросанных в пустоте звезд, и при мысли о том, что где-то там, на далекой планете есть крупица жизни, сердце у него падало.
Он словно предчувствовал в себе какой-то гигантский болезненный интерес ко вселенским путешествиям, видел в себе какую-то клетку, таящую информацию о том, что ему нужно отдаться этим путешествиям. То есть он ощущал возможность своего развития или развития потомков своих именно в этом направлении. Если, если бы он мог, если бы могли сейчас люди создать корабль для таких полетов, он ни минуты не колеблясь полетел бы на нем в самые, самые дальние и укромные уголки бездны.
Гигантская жажда к объединению Вселенной, к соединению в единый мир, не мир предощущаемый им сейчас, а ясный, видимый, прекрасный, совершенно реальный мир, эта жажда овладела им при взгляде на черный пульсирующий шар Вселенной, в одном из уголков которой он был заключен по прихоти судьбы.
Он почему-то был уверен, что шар этот напоен жизнью, что она есть и там, и там, и там, на всех этих звездах, во всех этих мирах, и еще он был почему-то совершенно убежден в том, что эта жизнь поразительно обща, либо она ловит общие отражения истины. Отражения, идущие из одной, скрытой от мира точки. А раз так — то главное, самое-самое главное будет в ней одинаково.
И добро, и зло.
И радость, и печаль.
И мысли о Боге.
И мысли о безбожии.
И о вечности, и о любви.
Все это будет в ней. И есть.
И оттого, что он твердо знал это, огромная уверенность наполняла его. Он чувствовал себя крупицей, клеточкой какого-то всевселенского существа и представлял, что этому существу нужно будет пройти столько страданий и испытаний, чтобы подлинно стать единым.
Призрак бесконечности и вечности этой работы, призрак огромности ее радовал его.
И он вновь представил себе этот пульсирующий, разлетающийся шар Вселенной. Шар, который, расширяясь, разлетаясь всеми звездами своими, как бы углублял небосвод, строя перед собой пространство из ничего, из небытия, из серой не пустоты даже, а из ничто, превращая его в нечто, и видел, что сейчас, каждую минуту, каждую секунду совершается огромная работа строительства мира, работа, которой нет равных, мир сам создает себя, он сам строит такие новые абстракции, некие новые свои формы.
И Майков подумал, что этот мир, эта Вселенная, она-то единственна, потому что не может быть второй Вселенной и не может быть второго мира.
Почему?
Да потому что сама цифра два уникальна, потому что она — плод нашего мира. Потому что она — антипод.
Она уже отражение.
А если может быть нечто уже будет не, это будет нечто иное.
Чему нет названия.
Страсть к этому заложилась в нем.
Только мало было одной жизни, чтобы развить все заложенные в нем страсти, чтобы развить все мириады идей, которые заключались в мириадах мириадов клеточек его тела.
Мало.
Нужны были жизни.
Жизни последующие и прожитые в майковском духе.
В свое время я был поражен, как возник мой сын.
Я дал семя.
