Он разрабатывал ее, можно сказать, под страхом смерти, ибо оформлял он эту концепцию под совершенно иные концепции, приятные Болдину с товарищами. Результаты у него получались часто совершенно иные, нежели того хотелось Болдину, опять же с товарищами.
Тут скажем, что по рекомендации какого-то товарища эксперименты и начинались с изучения неких чуть ли не условных рефлексов, и в свое время считалось, что все человеческое экспериментальное счастье можно было построить лишь на выдающихся этих рефлексах. Но потом, по настоянию товарища Иванова, от рефлексов отошли и углубились в глубины, тогда даже и не подозреваемые еще никем. Даже и в дальнем далеке развитой несоветской науки. Именно в этих таинственных и полупреступных уголках городка К… стали возможны некоторые не совсем порядочные и в чем-то даже преступные откровения товарища Иванова, хотя товарищ ли он вообще? Как отмечал еще незабвенной памяти, опять же товарищ, Болдин, вполне вероятно Иванов-то мог оказаться и из «господ-с», вот так-с, но это по большому секрету, именно не господином, а из господ-с, то есть из рода, не совсем народного и рабоче-крестьянского. Но это опять же, сами понимаете, никто не узнает сейчас, да и к тому же нам уже и все равно, и даже лучше, если и из них, из этих самых господ-с. Но это по боку.
Так вот, Иванов-то развил в этих дебрях северных болот такие откровения науки, которые, быть может, кое-кого и обогнали и опередили некоторые даже передовые державы. Суть его работ заключалась в том, что они раскрывали человека даже как-то слишком глубоко. Входили в тайные человеческие дебри, и там за абстрактными чудовищами воображения ему открывались уже научные откровения о новейшем человеческом устройстве, о том, почему человек поступает так или иначе, о том, что вообще есть совесть человеческая, о том, зачем, наконец, все мы, любезные товарищи и господа, живем, и в чем суть нашей жизни? Иванов предвидел также, что где-то там, в тайной и еще не подозреваемой по невежеству Болдиным и его друзьями материальной — прошу заметить это слово — глубине, есть нечто такое неслыханное и также, кстати, вполне, по его мнению, материальное, что способно если не ответить на все эти проклятые вопросы, то по крайней мере как-то намекнуть на возможные ответы…
Вы, верно, уже догадались, что именно для поисков этого Нечто ему и был нужен наш незабвенный Владимир Глебович. Тут и его абстрактность, и поиски, и несмирение его с жизнью, и даже со светлым грядущим, и с прошлым нашим, и все такое — вполне нам понятны и к месту и времени ложатся.
Эти все непонятные явления, по тайным и никому не высказанным мыслям Ивана Ивановича, должны были привести его — Иванова — к неким выдающимся открытиям, до которых вообще оставалось совершенно чуть-чуть, совсем немного экспериментальных работ с Владимиром Глебовичем. И где-то в сознании нашего Иванова уже выстраивалась чудесная научнейшая теория, напоминающая некий прекрасный, совершенно выверенный волей и разумом храм, где абстрактность чудесным образом смыкалась с совершенной, даже какой-то математической истиной, и в этой теории все бы становилось ясно: и зачем человеку жить, и как ему жить, и зачем умирать, и все такое прочее…
Будто товарищ Иванов вдруг выявил какие-то такие круги построения сознания, от которых это все зависело и повлиять на которые очень даже было бы заманчиво. В скобках отметим, что это, по его мнению, лишний раз доказывало отсутствие Бога. Раз есть круги вокруг некоего центра сознания и от этих структур все и зависит, то, позвольте, где же этот ваш Бог. Тогда-то все совсем материально и ясно. Вполне. Выверенно и ясно. И все дело в этих структурах.
Будто он нашел и методы их наблюдения, будто разыскал и некоторую этакую структуру мозга, кстати, чрезвычайно абстрактную на вид и чрезвычайно красивую в эстетическом понимании, словно некую картину или скульптуру, от которой и зависела чуть ли не сама непреложная и высочайшая Истина бытия человеческого и Истина эта зависела от того, как повернуть эту структуру. Как рассмотреть ее. Как построить.
И все тут в этом смысле оказывалось по-научному просто и, вместе с тем, как любил говорить сам созидатель и новейший наш архитектон, чрезвычайно запутанно и сложно.
Ибо так уж устроена сама природа.
В простоте — сложность.
В сложности — простота.
Будто Иванов в конце концов считал, что все зависит от этой некоей структуры, и все метаморфозы, случившиеся с ним и с Майковым и вообще с огромной массой людей в нашей стране, также зависят от какого-то индивидуального развития этой странной и таинственной структуры сознания.
Такие в нем царили гипотезы.
Скрываемые от болдиных и подобных им и чистые в возвышенности своей.
И ничего, что он работал в этом городе, и ничего, что подопытный материал его был не совсем, так сказать, «доброволец».
Все ведь во славу великой науки.
Во имя ее одной.
И все одно — те жертвы погибли бы. На то они и жертвы — и структура это подтверждала.
Все одно.
А тут новые удивительные выси и красоты.
И даже премия.
Всемирная.
И чистота души.
