И для Ивана Геннадиевича Болдина, конечно, также.
Но смерть приблизила Болдина к ней.
Иванова же должна была приближать все еще жизнь…
Тут же надо отметить, что монастырь все же не окончательно разделил наших героев.
Майков перестал даже и думать об Иванове и научном эксперименте, ибо и жизнь и смерть повернулись для него уже в совершенно ненаучном повороте, и наука заняла в этом освещении положение даже и вовсе служебное и незначительное.
Иванов же надежды не оставил. Тем более, что после смерти Болдина как-то само собою начался новый период уже известного и знакомого читателю эксперимента.
Надо тут отметить, что почти сразу же, несмотря на пышные, но все же приглушенные похороны — Болдина хоронили не на Новодевичьем, а на Ваганькове — от Ивана Геннадиевича стали постепенно и определенно отрекаться, причем прежде всего в среде так называемых испытанных его соратников. Эти соратники неизвестно, что думали в себе, но вслух они стали именно отрекаться от Болдина. Пошли разговоры, что руки у него несколько в крови, что он человек старых взглядов, что сейчас так совершенно уже нельзя, потому что народ стал не тот, что сейчас нужно иначе, что они вели свои исследования старыми способами, и что сейчас так также нельзя, ибо мы живем все же, так сказать, не в одиночестве, а на планете есть еще кое-кто, а что они, мол, скажут и хорошо ли, если они о нас плохо подумают, и все такое прочее. Потом стали поговаривать, что эксперимент велся недозволенными методами, что какие-то там люди и людишки были покалечены и были даже вспомнены подвиги Петрова, и что он пал героем, но вместе с тем он также был какой-то не такой и почти что и сволочь, и поэтому прежде всего нужно убрать его гадкие памятники, оставшиеся еще в городке К… и еще кое-где и все такое прочее, а также нужно тотчас сбить мемориальную доску, повешенную на здании особнячка и говорившую, что в данном совершенно секретном учреждении работал выдающийся борец Петр Петрович Петров, ибо, несмотря на подвиги, Петров никакой не выдающийся, а, между прочим, все же подлец.
Одновременно какие-то новые молодые, вполне шустрые люди, пришедшие в экспериментальный Центр, заметили, что нельзя, чтобы все уже так было скрыто и секретно, потому что опять же, что подумает Запад и затем, что подумает собственный народ, который вообще-то подрос, вырос из быдлости и стал кое-что временами понимать, поэтому эксперимент-то нужно вести уже совершенно гласно и понятно, чтобы каждому, самому даже заскорузлому товарищу стало ясно, к чему мы идем, что может дать человеку такое глубинное и восхитительное постижение его же структуры, его, так сказать, тела в материальном аспекте.
Затем заметили, что хорошо бы использовать выдающиеся достижения товарища Иванова в целях увеличения производительности труда и всего такого прочего, что нельзя же так, что из-за секретности и крови мы отстали в смысле производительности от кого-то там в сто раз! Это же безобразие. Вообще дело с экспериментом приобрело совершенно подобающий времени и состоянию умов вид.
Сказали, что наука должна быть наукой, и даже вера не так уж и плоха, и это может даже быть полезно, и вспомнили баптистов, у которых производительность труда повысилась по сравнению с небаптистами в столько-то раз!
Словом, настали совершенно уже новые, по сравнению со старыми, времена.
Времена нового широкого эксперимента и поиска.
Товарища Болдина осудили.
Городок К… обнесли чугунной решеткой и мученикам поставили обелиски.
И сказали, что несмотря на то что в общем-то прежний эксперимент носил характер таинственный и не вполне ясный и вообще, собственно, все не вполне понятно, почему он так развивался, и что, несмотря на все это, нужно продолжать развиваться дальше и производить все новые и новые эксперименты, которые безусловно осветят дорогу к светлому будущему.
Что надвигается новый мир и что этого мира нужно ждать, так сказать, «всем миром».
И что нужно быть во всеоружии, чтобы победить и выжить в новой борьбе в этом новом мире.
И что единственный путь — отказаться от кровавого и страшного прошлого и продолжать эксперимент.
В свете вышеизложенного фигура тов. Иванова получила особенное значение, ибо он один, собственно, был свидетель всего эксперимента и, хотя был очень не молод, был свеж и продолжал генерировать идеи.
В новом, так сказать, научном и философском плане.
Вот в самом начале нового витка гласного и открытого эксперимента, в который вовлекались самые разные живые молодые силы, по свидетельствам очевидцев, произошла еще одна встреча Иванова и Майкова.
Эта встреча была своего рода чудесной встречей. Ибо ни та, ни другая сторона, собственно, не ожидали того, что случилось во время ее. Ибо случилось некоторое совместное откровение, которое, как ни странно, как ни говори, все же сблизило наших таких разных героев — одного полусвятого богоискателя и отшельника, почти что и юродивого от двадцатого столетия, второго вообще-то грешника и пытателя человеков.
Хотя сам не пытал, а все во благо и во имя…
Светлого будущего.
Научных идеалов.
И Истины.
