И радость первооткрывателя.
И своего рода даже подпольная духовная борьба во имя этой науки и счастия человечества.
Вот мы вкратце, и по возможности, избегая научных подробностей и теоретических и математических моделей, изложили давнюю подпольную мечту Ивана Ивановича Иванова. Страстотерпца нашего и экспериментатора, которому судьба дала столь много возможностей и средств для его поисков и обоснования его же откровений. Ибо не увял гений его во имя будущего и света во тьме российских городишек и захолустий.
Абстрактные прекрасные россыпи каких-то структур.
Подъемы и падения их.
Храм души.
Пронизанный светом.
И что-то за этими структурами, что-то за самой материей.
Некая бесконечность.
И парение в ней.
И падение.
И смерть, и возрождение.
И даже вера.
Вера в то, что разум может проникнуть и туда, и принести оттуда счастие любой ценой.
И что тут и за «ценой не постоим», как говорится. И близость какой-то роковой и печальной отгадки. Вот-вот раскроется она, странная и восхитительная в странности своей — Истина.
Истина бытия.
Ради которой одной можно жить и умирать.
Ради…
И чего-то не хватает, какого-то последнего духовного, вполне научного в духовности своей звена.
Какого-то.
И надежда.
Как недостающее звено.
Единственное. Неповторимое.
Звено, ведущее в какую-то черноту и тайную глубину мироздания.
И ничего, что там, позади, кровь, ничего, зато впереди что-то прекрасное, настоящее, ради чего только и можно жить, истина, подтвержденная непреложным научным и вполне экспериментальным фактом.
Словом, видел перед собою Иванов некую картину будущего, готовую вот вот распахнуться и прекрасную в основе своей.
И видел он даже — но это по великому секрету — как можно эту картину использовать и как можно новую чарующую жизнь на ней построить. Ибо в основе-то факт. В основе — она. Материя. А раз она — то и строить-то можно на прочных основаниях, а не на болдинских и иже с ним «чудесах» и вымыслах. Именно так относился Иванов с некоторых пор к болдинской так называемой идеологии. Но об этом опять же — никому.
Секрет.
Ибо именно это одна из целей эксперимента.
Не отстать от вывернувшейся, ушедшей куда-то из цепких рук жизни.
Не отстать.
Не то уйдет жизнь в неизвестные пределы.
И все тут.
И тут-то и вывернулся эксперимент в дебри совершенно неожиданные и ветхозаветные.
Майков уверовал в бога.
Чего-чего, а именно этого-то меньше всего ожидал наш замечательный естествоиспытатель.
В бога?
Именно в то, чего нет и быть не может по всем понятиям науки, он-то и поверил, и как точно, как уверенно, как грубо и даже зримо!
Помрачение ума.
Экзистенциальные следствия?
Нечто непостижимое и психологически необъяснимое?
Бог знает что?
И не только поверил, но и разные странные вопросы стал задавать тому же Иванову, да такие, которые и его оставили в некотором даже замешательстве.
Ибо бог этот никуда не укладывался.
И вообще он был придуман.
И в микроскоп или телескоп не виден.
Никак.
И тут — на тебе! Подлинная неожиданность.
Глупость.
И такая обидная.
Лишающая возможных премий и всемирного даже ивановского, нобелевского или какого-то, так особенно ценимого нашими правдоискателями, признания!
Безумие.
Или что-то иное. Что-то чересчур уж и разумное?
Кто может ответить на этот вопрос?
И надо отметить, что Иванов застыл в тупике.
Надо отметить, что Иванов был, действительно, очень умным, и правдивым даже в чем-то, экспериментатором, для своего времени даже выдающимся, и он правдиво не мог поместить в себя майковскую мысль о боге, мысль не такую уже и новую — хотя, отметим также, что бог Владимира Глебовича был-таки своеобразным богом. Но это тогда, во время ухода в монастырь не выяснилось…
Надо отметить также, что Бог лежал за совершенными границами сознания Ивана Ивановича.
И не нужно его винить в этом.
Бога для Иванова совершенно не было.
И на том месте, где у Майкова теснились мириады вопросов, где болела душа его и сердце, у Иванова не было вопросов, а была совершенно непроницаемая пустота, то есть не было ничего, и он совершенно искренне не мог верить.
Впрочем, очевидно, так оно и надлежит подлинному исследователю и экспериментатору, особенно погруженному в великие человеческие задачи.
Правда и Иванов видел что-то светлое, некие лучи, пронизывающие абстрактные композиции сознания и некие светлые же формулы, которые могли все увязать в единое целое во имя счастия, гармонии и разума.
Но и только.
Светлый разум сиял перед ним.
Но не было для него словно целой половины мироздания, той половины, которая заставляла трепетать и мучиться нашего Владимира Глебовича Майкова.
Вот эти самые вышние горизонты оказывались за разумом Ивана Ивановича и прятались в бездне бесконечностей, скрываемые формулами, разными там гипотезами и прочим, в то время как нашему незабвенному Владимиру Глебовичу они мерещились ясно и просто и почти что уже по-художественному зримо.
Но вот, в монастыре Иванов и Майков расстались уже почти что и навсегда.
Майков пошел своей дорогой, а Иванов — своей. Несколько замявшись в недоумении и тревоге.
Ибо Нобелевская…
И все такое.
А главное, конечно же, — истина.
Это самое главное.
И для Иванова.
