И вот тебе масло, конфеты шоколадные, вот тебе теплое для нее белье, тогда как раз апрель был, а в апреле там самая поганая погода. Холодно, сыростью с болот несет каждый день, словом, белье не помешает. Дал он мне шарфик какой-то, телогрейку на бараньем меху, шапку. А сам стоит мрачный. И не живой какой-то. Бледен. Таким не бывал. Так что смотри, ты за нее головой отвечаешь. Угрожает. А я, мол, поеду хлопотать. Да, он так говорил, что поедет, а на самом деле и не ездил. Никуда. Поехал бы, сам на ее месте и был. Все и пошло заведенным порядком, а он не совсем приятен был. Я-то уже знал, как в таких случаях дела оборачивались. Но и Болдину ничего не сказал. Он сам не хуже меня знал. Проходит месяц, другой, ну и эта дамочка собралась рожать. А тут приказ приходит из Управления о том, что ее нужно перевести еще дальше. Там у нас еще один городок был, ну, туда переводили, как говорится, с концами. Фактически — на смерть. Не знаю, что там с ними делали, то ли расстреливали, то ли они сами погибали в тундре. Однако никто оттуда не возвращался, а лишь шли одни похоронки. Которые и до родственников не доходили, а у нас осаждались. Все это знали. И Болдин. Вызывает он меня после приказа и говорит. Делай, говорит, что хочешь, но ее туда не переводи. А там — такая, знаете, мясорубка. Тянуть не рекомендовалось. Болдин стоит. Бледный. Челюсть трясется. Я его никогда таким не видел. Делай, говорит, что хочешь, но затяни, пусть она у тебя заболеет, исчезнет, а чтобы сейчас не переводили! Сделал я, что мог. Сказалась эта дамочка больной, да и на самом деле она больная была, вы попробуйте беременной быть в наших условиях. Тут из-за одной только мысли, что ты в таком положении, мозг замутится и больной сделаешься, да еще ведь и не за что. К тому же ребеночек. Но приходит снова бумага, чтобы никаких отлагательств и все. Чтобы, мол, ни на какие поблажки не идти и исполнять в соответствии с предписанием, что, мол, за вас уже все решено и что там, кто решает, не такие уж дураки сидят, как может показаться. А то, что там сидят не дураки, так это мы знали. И оказались мы, как в плену у некоторой силы. И силы не видно, и понятно всем, что сила эта несправедливая, и что такой силы, в принципе, и быть не должно, но только держала нас эта сила сильно, и чем сильнее мы хотели вырваться, тем сильнее она нас захватывала. Как захват у грифельного карандаша. Чем сильнее за грифель потянешь, тем сильнее он и зажмет его. И мы чувствовали, что в каждом из нас сидит эта сила, которая этим распоряжается, и что каждый из нас может в себе ее подавить, и что кто-то, может, единый, какой-то единый человек держит по всей стране эту силу в руках своих и давит на нее, и это давление на каждом сказывается, и мы не можем выйти из подчинения, как бы ни хотели, иными словами, теперь мы четко видим, что зло стало правдой, и что обернулась правда злом и ложью, и что доказать тут ничего невозможно.
