В этот момент, — продолжил Петр Петрович, — наша дамочка и родила. Родила раньше срока девочку. Это мы скрыли. Удалось. Младенца перевели в дальнюю деревню. Там он и остался. Дамочку вскоре от нас все же увезли. И он поехал за ней. Когда вернулся, стал сам не свой. Знакомая ведь его все же была. По секрету он стал к девочке чуть ли не каждый день ездить. Поседел весь. Стал попивать частенько. Я сам его в деревню не раз возил и видел, как он сидел около люльки неподвижно и смотрел на девочку. Она вышла с зелеными глазами, хорошенькая, такая кудрявая, беленькая. Просто заглядение. Женщина, которая ее себе взяла, очень была ею довольна, потому что, правда, красивый и ласковый получился ребенок. И то, что этот ребенок был очень ласковый, и то, что он особенно какой-то добрый был и ко всем без разбора со своей добротой обращался, это, по-видимому, особенно на Болдина острое впечатление производило. Он мне даже и говорил как-то, подумай, как ребенок нас любит! Я тогда еще не понимал и ответил ему, а чего же ему нас не любить, если он ничего не знает. То-то, что не знает, отвечал Болдин, в этом, может, спасение наше, спасение нашей жизни, что ребенок не знает, что он, может, и не узнает никогда — он так мне тогда сказал. Потому что если ребенок об отце своем все узнает, то тогда не сможет он жить, это, говорит, специально все так устроено, чтобы ребенок не знал, чтобы он чистый и не знающий родился. Хотя удобнее природе было бы иначе распорядиться: чтобы он был знающий и знание свое умножал. Болдин тогда как-то в философию стал впадать. Потом философия его всего захватила, он только в нее углубляться стал все более и более, даже я не ожидал от него такого. Был бы монастырь. Ушел бы в него. Жизнь его не радовала. Не с точки зрения радости и удовольствия стал он на нее смотреть. Говорил он, что и создана жизнь не для радости, потому что один такой случай, как с этой его знакомой женщиной, может всю жизнь разрушить, если признать, что такое не роковая ошибка, а в принципе возможно, и что на такое человек не случайно, не из-за лжи и искажения, а специально может пойти. Только одно знание этого заставит, мол, жить по-другому. Вот из этой его философии все тогда и началось. Он поехал куда-то наверх, к каким-то своим знакомым, и там о чем-то доложил, только после этой поездки пришло к нам предписание строить этот центр для исследований и специальных каких-то работ, и главным над этим центром поставили его, Болдина. А забор, который мы строили, тоже приспособили к Центру. А меня же он перевел именно в этот Центр. Начал я работу успешно, и еще тогда мне, как награжденному, поставили памятник на окраине в сквере. Вы видели. Много согнали народу. Все говорили о моих заслугах и о моем старании сделать жизнь лучше и красивее. Я также с речью выступил. Болдин сказал, что памятник укрепит мой авторитет. Тогда я еще толком не знал зачем нужен Центр.
Но вот однажды вызвал меня к себе в новое свое помещение Болдин. Располагалась тогда его резиденция на окраине города. Он город наш вообще не любил, а любил лес, вот на окраине, в березовой роще у озера, и располагались первые здания Центра. Мы тогда, кстати, и не знали, что это Центр, а называлось это по-другому. То ли «Комиссия по изысканиям будущего», то ли «Целевой отдел по каким-то там изысканиям», сейчас не помню, да и не важно это, как называлось. Ну, поехал я тогда к нему тотчас. Вхожу. Сидит он вполпьяна. Я уже говорил, что тогда он попивать уже начал. Садись, говорит, некогда, слушай меня. Только чур, когда выслушаешь, не болтать, потому как сам знаешь, чем это кончится, я тебе как никому другому доверяю и потому скажу много.
