— Так вот, — продолжил Петров, — вере-то замена нужна. Здесь мы уже выходим на материи вечные. Потому что и вера — материя вечная, и замена ей также материя вечная, вишь, жизнь-то как поворачивается, без вечного не обойдешься. Значит, кроме разных там законов, которые там наверху лежат, вроде того, что поесть всем дай и равенство, есть еще нечто поглубже, повечнее, позначительнее, словно бы вторая жизнь. Это, говорит, я понял. А раз так, то и нужно на вечность ориентироваться. Именно не на временность, не на эти законишки, которые тоже правильные, но которые — раз и уйти могут и место свое чему-то иному уступить, а именно на то, что никогда и никем истребиться не может. Вот на это! Это тебе смешно покажется, но это главное мое открытие. Я над этим, может, последнее время день и ночь думал. Видишь, как жизнь-то заворачивает. Не ожидал, поди. — Не ожидал, — говорю, — Иван Геннадиевич, но что ни скажете, все для вас сделаю, я верный ваш раб. — Да что ты сделаешь? — говорит, — хотя, кто знает, и ты можешь быть полезен, если подумать, верность в этом деле — не помеха. Как ты думаешь, что может вере помочь, или заменить ее что может? Если она вдруг истощится? Вот ты строишь дом или лепишь скульптуру, ты же не можешь только с одной стороны ее лепить? Верно? Или картину там пишешь. Ты же не можешь одной краской писать без тени, без света? Так и тут — нельзя одной единственной краской жизни. Нельзя на одной вере. Тут еще немного страха нужно. Ты думаешь, эти все, которыми ты командуешь, они преступники, да? Они все такие же, как и ты, как и я; они невинные люди, это я тебе точно говорю. Просто им не повезло. Просто нужно, чтобы они были преступники, просто нужно, чтобы каждый был преступник, и тогда, если он каждый преступник, то его и взять можно, и есть за что. Так? Так! Я так и остолбенел. А раз так, продолжает, вот тебе опора, кроме веры, появляется. Страх. Вот так мы зданьице-то строим. Таким простым путем, немного света, немного тени, немного добра, немного зла! И каждый из них думает, что действительно он виноват, потому что он верил, да сомневался, да боялся, чего? Да того, что не получится ничего у нас, а раз боялся, то вот тебе — страх в нем. А раз в нем, то и вне его будет. Понимаешь, что тут мы уже на иные закономерности выходим, а? Эти иные закономерности, за ними скорее всего будущее, так вот, я в связи с будущим. А будущее, как ты думаешь, будет в чем заключаться, то есть в чем будет его содержание? А в том, что сегодня мы настоящее все-таки по старым законам строим, а будущее будем строить по новым законам, и тогда не будет, извини, ни одного такого, который в шпалы-то свои номера вколачивает. То есть не будет всех врагов. И потребности не будет в страхе, а пока такая потребность есть и на ближайшее будущее ее отмена не может предвидеться. Ты понимаешь меня? Я кивнул. Хотя тогда понимал не очень-то. Главное пойми, что без тени, без изнанки мы не можем построить дома, и не потому, что мы такие плохие, а потому, что время такое, человек таков, потому что, хотим мы или не хотим, нужен нам страх, и не маленький. А страх-то — это кусочек старого закона. А нам что нужно, чему мы учим? А новому, совершенно, то есть новому закону, такому, которого еще никогда и не бывало. Мы говорим, что мы создать его можем, а почему можем, мы не говорим. И не говорим потому, что, прежде всего, не знаем. Не способны мы всю жизнь наперед вычислить. А вид-то должны делать, что уже и вычислили, и светлое будущее — вот оно перед нами. Почему мы наверху, да потому, что мы можем этот вид делать, да еще потому, что знаем, что все не так просто, да еще потому, что ощущаем действительную направленность жизни, а ощутить действительную направленность жизни для таких, как мы — первейшее дело. Глядишь, там эта направленность и вынесет, и выведет на другую стезю, на стезю более верную, более значительную, чем обычная. Но нужно таким, как мы, знать именно будущее. Для будущего я этот Центр и создаю. Для исследования глубоких тайн жизни. К которым, безусловно, обратятся наши потомки. Иначе им и жить будет незачем. Главная часть светлого будущего: зачем жить? Вот вопрос. Нам еще есть нечего, нам еще обуться не во что, мы еще врагов себе придумываем, потому что нам самим прежде всего неясно, сохраним ли мы свою веру в целости, мы еще едим поедом друг друга, поедом, по-старому, а уже пора думать о том времени, когда этого не будет, когда все хотя бы несколько образуется и создастся, когда мы все выдюжим и страх свой уберем, и есть нам будет что, и все будет будто бы хорошо, а тогда-то и спросят нас, что же дальше, ребята, есть-то есть что, а всемирного — именно всемирного — счастья и нет, а обещали, и скажут нам, а почему оно должно быть, откуда такая уверенность, а мы, мол, не верим, то есть об этой самой вере, которой по слепоте своей они пока не видят, они догадываются, и догадываются в огромном масштабе, то есть в масштабе всечеловеческом. И тогда что выйдет? Обман выйдет, милый мой, и какой обман. Потому что будет нам нечего сказать. От этого я об этом будущем так пристально и думаю, так иногда даже со злобой, потому что понять не могу, куда все пойдет?
