Петр Петрович на мгновение прервался. Видно было, что воспоминания о рассказе его шефа теснились в нем жестоко и безудержно и что скачут они неимоверно, но что говорит он совершенно откровенно то, что хотел давно сказать.
— Так вот, — продолжил Петров, — Болдин тогда очень горячился и говорил как никогда откровенно, он был несколько пьян, но не настолько, чтобы говорить чушь, за словами его прослеживалась мучительная и долгая работа, видно было, что каждую мысль свою он не вычитал в какой-нибудь дешевенькой книжонке, а вынес в себе и дошел до нее сам, своим извилистым и страдальческим путем. И еще, что я хотел тебе сказать. — Это самое главное. И простое. Подумай вот еще о чем. Вот ты их учишь, ты им говоришь, что знаешь, что будет в будущем, хотя не знаешь и не хочешь знать, а преследуешь свой совершенно шкурный интерес — хочешь жить жирнее — это тоже старое, это тоже старый мир. И говоришь им это, что вот, мол, ты такой хороший, и стоишь над ними, и управляешь ими, а какое ты имеешь право так говорить? Кто тебе право дал? Нет на это ответа! Так любой может сказать, что есть у него право, а кроме уверенности в том, что он должен так делать, ничего у него нету. Но и это еще не все. Вот ты говоришь — справедливость там разная, равенство, братство, счастье и прочее, то есть учишь их этому. А откуда ты взял, что должно быть это равенство, в жизни-то его нет, не было, и оно вообще чуждо ей, сделай все равным, так ничего, пожалуй, и не останется от жизни. И на этот вопрос нет для меня и тебя ответа. Как же ты можешь быть равен с каким-нибудь гением, который сейчас у тебя шпалы вгоняет? Это я крайности беру, но все же. Не чувствуете ли вы тут некоей загадочности, некоей поразительности? Представьте, выходите вы на улицу и идут люди, все одинаковые, все равные, все друг на друга похожие, разве это мыслимо? Значит, равенство-то не до конца нужно и можно. А раз так, до какого предела, и кто такой предел устанавливать будет и может? Тоже нет ответа. Как нет ответа на тот вопрос, каким путем мы совершенно, так сказать, новый и невиданный всемирный мир построим. Только, Петр Петрович, вера. И все. Да страх. Но страх — это сейчас. Вечного же страха быть не может, это также закон вечный, как то, что без страха не можем. Сейчас. Растерялись. И как подумаешь над этим и еще подумаешь над той, над нашей женщиной, Над глазами. Над точками смерти, за которыми бездна. Страшно становится.
— Да вы прямо говорите, как… — я тогда замялся.
— Договаривай, — сказал Болдин, — как враг, как тот враг, которых у тебя полная железная дорога и на костях которых мы строим городишко. Хотя можно было-то и без костей. Просто с лесами и с топорами, и с хлебом. А веру-то свою на костях положим, что тогда, что останется для главного строительства? Что? Пустяк! Ерундишка? И тут не ответишь. Вишь сколько вопросов, а ответов нет. И старый мир сплошь лезет, в новый наш, невиданный, и как лезет и как устраивается, уже не вечен ли он? Тоже не ответишь, потому что голова у тебя узка, чудак. Но и это еще не все. Совсем не все, тут потяни и вся жизнь за ниточку потянется, потому что одна ниточка со всей жизнью тут связана. Со множеством ниточек.
