— Вот тогда-то, — продолжил Петров, — и родился сей Центр. В одном из его филиалов мы сейчас с вами и находимся. Этот филиал посвящен смерти. Тут эту точку смерти расширяют до бездны. До окна в новый мир. Здесь уже совершенно официально были созданы отделы смерти. Вечной жизни. Отдел счастья. Вы, естественно, понимаете, что. Что так, когда отделы узаконены, работать легче. Занятнее. И есть ради чего в смерть углубляться. А что, если что-то и откроется? Но сейчас тут не убивают, — добавил Петров. — Все эти отделы тогда вобрали в себя не просто каких-то людей, а самых известных ученых, и даже философов, которые находились тогда в рядах якобы врагов. Они хотели искупить свое вражество работой на благо. Вечная жизнь и смерть вечная или какая иная их привлекали в особенности. Все работали, не щадя сил. Понятно. Были врагами. Стали друзьями. Но это парадокс истории, тут ничего не попишешь. Так тогда многие работали. Да и стоит ли, в самом-то деле, над этими вопросами серьезно размышлять? Есть еще более серьезные вопросы.
Ну и работы закипели, каждая в своем роде. Необычные. И тут, в этом моем рассказе, есть один момент, объясняющий, почему Болдин именно вами, Майков, заинтересовался. Ведь не скрою, что сейчас работы будто поутихли. Тупик. Сейчас развернуть бы их с полной силой. Но они, по иронии судьбы, наоборот сворачиваются. Да и сам Болдин не таким напористым стал, не таким уверенным. Попивать стал сильнее прежнего. Совесть сказывается. Она чем дальше, тем сильнее. Сроков не знает. Почему же вы? Потому что и вы наши вопросики громадно ставите. Ищете им ответов там, где никто уже и не ищет. Спрашиваете по самому большому счету, и в себе, и вне себя. Вы о своем мире. Болдин о мире внешнем, который на нас с ним тогда накатился и в котором мы, не скрою, замарались, но не отступили и кое-чем поплатились, душой своей и еще кое-чем, но об этом не надо, это наш с ним больной вопрос. Он тогда мне и статуи стал ставить, чтобы укрепить идею Центра. Авторитет его. И мой. Сотню поставил, А что? Все поняли. Никто не спросил, почему? Ставьте. Страшно. Что хочешь ставь. Не шелохнутся. Так вот. В вопросе «почему?» — все дело. Почему так, а не иначе, это, а не то? Почему хорошо или плохо? Какое мы имеем, кстати, право задавать эти вопросы, разве мы решаем что-либо тут? Но, однако, есть в нас эта потребность. И нет на вопрос ответа, когда он о совести. Подлинного ответа нет. Упретесь в закон. В данность. И все. А вам надо-то за закон. Как и ему, Болдину. Потому он вас и нашел. Вот в вас общее русское. В вас и в нем. Не думали, что похожи. Убийца и ангел? Но душа у вас одна на двоих. Одна. С разных только сторон развития. Но не его и не ваша это вина. Бессилен тут человек судить. Именно «почему?» по большому и настоящему счету, а если его так задать, то вопрос этот со всем миром свяжется и до таких его основ дойдет, что вам и не снилось, и не виделось. Стали же и мы проводить свои опыты. Я, конечно, в них тогда ничего не понимал. Не мог понимать. На подхвате был. За то мне и памятники лепили. Но только есть еще в этих опытах, как вспомню, одна зацепочка, которая говорит мне, почему Болдин вас запряг в нашу телегу. Это нечто уникальное. Секретное, там все секретно. Но вы, наверное, слыхали? Должны были.
— О чем это вы? — спросил Майков.
— Как о чем, вы разве в музее в К… не читали ссылок? Нет? Ну интеллигенты, ничего толком посмотреть не могут. Ничего. Ее там не было. Ссылки-то были. Обязательно были, или при рассекречивании сняли? Могли, да вряд ли… Ее вы не видели. Вот как. Вот так чудеса. Картину. Знаменитую картину, написанную в нашем Центре, ее еще потом в трудные военные годы продали за валюту. Потом Болдин настоял, чтобы выкупили. Как музейный экземпляр. Картину истин.
— А кто ее написал? — спросил Майков.
— Я, — ответил Петров.
— Она здесь? — спросил Майков.
— Здесь. Недавно перевезена, — ответил Петров.
— Я перед вами, — произнес Петров неожиданно, — осколок прежних лет. Многое во мне вам чуждо. Противно. Но вы не отделаетесь от меня. Сейчас уже пошла младая жизнь, и нет ей дела до прежнего. Вы любите, наслаждаетесь жизнью, что-то строите. Но вы все с нами связаны. Никуда вам от нас не деться. Мы — целое.
Итак, картина.
— Вам интересно?
— Да, — подтвердил Майков.
— Пойдемте.
И они пошли.
