Тут Майков снова поразился тому, сколь велик этот маленький особняк. Какие в нем таинственные, тягучие коридоры. Они шли и шли. Полчаса. Час. Где? Видимо, подземными тропами. Но и подземные тропы кончаются. Вот она — дверь. Открыли. Оказалась, улица. Снег. Парк. Старый фонтан во льду. Какой-то барский дом. В нем свет. Хрустальные люстры. Проплывали мимо, как в вальсе, какие-то сооружения. Конюшни? Оранжереи? Тревожная. Прекрасная сказка. Пространства особняка в очередной раз раздвинулись. Углубились. Удивительно хорошо. Музыка вальса. Весна. Тайна весны. И снег — тот, и небо — то, а уже нечто тронулось в мире. Неуловимое. По непонятным, почти мистическим признакам. Весна, минуя звездные пространства, вошла в огромный кристалл земной жизни. Душа Весны уже была в городе.
Подошли к какому-то холмику, запорошенному снегом. Петров шел, разгребая ногами снег, полы его шинели волочились по снегу. В петлице оказался красный бант. Единственное яркое пятно. В этом мире. Петров приблизился к холмику. Из-за толстой ели он вытащил лопату. Стал разгребать снег. Показалась железная дверь. Из-под старой зеленой краски на ней там и тут виднелась ржавчина. Петров звякнул ключами и открыл дверь. Серые ступени были за ней.
— Пошли, — сказал Петров.
Они медленно, стараясь не поскользнуться на обледенелых ступенях, начали спуск. Другая дверь. Коридор. Третья дверь. Затем померещилось помещение. Майков чувствовал его в кромешной тьме. Петр Петрович долго шарил где-то на стене и наконец щелкнул выключателем. Свет нежданно озарил большой зал. В центре зала, видимо, наспех, на специально сколоченном из грубых досок помосте, висела она — Картина. Это было странное полотно, которое сразу задело Майкова за что-то сокровенное, что-то, что было где-то в самой глубине его встревоженной души. Подобный образ посещал и Майкова. Тут нужно отметить, что некоторые образы Майкова оказались совсем не оригинальными в том смысле, что иные из его образов были совершенно абстрактными, но вместе с тем они оказывались общими, приходящими, как выяснилось, и к иным людям. Эти образы оказывались уже и не абстрактными, а почти реальными. Новая, неслучайная реальность вновь была рядом. Отголосок нового мира, предчувствуемого Майковым. А может, и Петровым. На полотне был огромный шар, состоящий как бы из какого-то воздушного материала. В центре шара светился другой шар. Некая точка. Лучи от ее света словно держали шар на себе и прорывались во множество существ, хаотично разбросанных волею художника по поверхности картины. Каждое из этих существ было связано незримыми нитями с этим светом и одновременно с большой поверхностью шара. Само ощущение это, так верно переданное художником, было поразительно. Еще Майкова поражало то, что, хотя шар был совершенно геометрически правильной фигурой, а существа — вне сомнения живыми и движущимися, между шаром и жизнью было единство, то есть мертвая вязь абстракций как бы преображалась в живую, осмысленную жизнью ткань существ. Вероятно, в этом эффекте и заключался замысел Петрова. Но было еще в картине нечто — как оно бывает во всяком значительном произведении искусства — что было выше (или же ниже) всякого понимания, что невозможно было объяснить мыслями или же словами, что напрямую соединялось с душой и создавало именно то, что было нужно художнику. Прямой контакт. Его души и души смотрящего. И этот контакт, презирающий мысль, был. Он вызывал в Майкове те же чувства, которые будили в нем его же собственные абстрактные образы. Майков впервые, несмотря на то что не раз видел абстракции, почувствовал, что он на самом деле не одинок. Что мысли, проникающие в него, образы, поражающие его сознание, — не случайность. Они некая закономерность, несущая смысл.
Он чувствовал в этой картине отблеск какой-то мучительной, важнейшей, но пока не выраженной идеи. Важной для многих людей. Поиска не мысли, а всего сознания в целом. Мысль была у́же этого поиска и не могла выразить его всего. Полно. Даже обычное, привычное сознание было уже его и также не могло бы справиться с ним. Тут нужно было новое, не объясненное еще сознание, тут нужно было присутствие нового, еще только, возможно, нарождающегося человека. Майков, пожалуй, впервые почувствовал, что был выбран для работ Болдина отнюдь не случайно. Он почувствовал, что у него и у Петрова есть общая точка. Точка смерти. Точка абстракции. Мы бы и не стали об этом говорить, если бы это не имело некоторого значения для дальнейшего повествования.
В особнячке сонмы снов охватили Майкова.
Нет возможности их вспомнить все.
Да и нужды нет.
Сам герой их не помнил. Иногда они забывались тотчас после привидения.
Как привидились, так и забывались.
Но еще один сон запомнился.
Небольшая пустынная комната.
Пуста.
Даже стула нет.
В комнате Майкову снились двое.
Первый — он.
Второй — Болдин.
— Снова вы? — Майков с трудом узнавал свой голос.
— Да.
— Будете преследовать меня?
— Зачем? Ты сам обратишься ко мне. Ты не сможешь жить без меня.
Болдин преобразился.
