Берет оказался у него на голове.
Кожаные штаны, опоясанные красным шарфом.
Трость.
Рукоятка у трости из горного хрусталя.
Взгляд его зеленых глаз стал черным.
Зрачки расширились.
— Дьявол, — подумал Майков. — Он — дьявол.
— Ну да, а дальше что? — прочитал Болдин его мысли.
— Ты дьявол, — сказал Майков, — как я раньше не догадался!
— Но ты уже продался мне, — сказал Болдин.
— Нет. Нет. Я не продавался тебе.
— Кто тебе это сказал? Ты — мой. Ты в моей воле.
— Нет, я не в твоей воле. Я могу уйти от тебя.
— Попробуй — уйди.
Майков увидел, что комната удлиняется и удлиняется.
Узкая.
Длинная.
То была не комната уже, а коридор.
Он побежал. Он бежал без оглядки. Он знал, что каждая секунда уносит его на миллионы километров от того. От дьявола.
Бег его был подобен падению.
И вот кончается коридор.
И свет за ним.
Сейчас вся жизнь прояснится.
Откроется что-то очень важное.
Сейчас.
Вот-вот.
Вот он — простор.
И снова комната. Он. Кожаные штаны. Обнаженная грудь. Дьявол. Зеленые. Черные. Глаза.
Не уйти.
— Ты еще не понимаешь, что мы с тобой одно, — сказал ему дьявол. — Нет. Ты не понимаешь. Но ты поймешь. Ты поймешь, что меня нет. Что и тебя нет, по большому счету. Тебя.
— Как нет?
— А так. Ты лишь одно видение. Одна временная игра. Ты не вечен. А есть лишь то, что вечно.
— А ты?
— И я не вечен.
— Как же?
— Я плод твоего воображения. Поэтому я и не вечен. Я завладел тобой. Ты узнаешь многое. Но за это ты заплатишь собой.
— Ты возьмешь мою душу?
— Нет. Мне твоя душа не нужна. Ты заплатишь тем, что при жизни своей узнаешь истину. Когда ты узнаешь ее, тебе не за чем будет жить. И ты станешь мной.
— Как я могу стать тобой?
— Очень просто. Ты думаешь, что я человек? Ты думаешь, я всегда таков? Он ухмыльнулся.
Тут Майков понял, что на самом деле не Болдин перед ним. Хотя этот был очень похож на Болдина, но не был им.
Вот оно что.
— Вот он я! — сказал дьявол.
И сонмы кругов полетели из пустоты.
И квадраты.
И кресты.
И треугольники.
Они падали в медленном ритме, как листья.
Но там, где падали они, не было воздуха.
Пустота.
— Вот он я.
И Майков увидел нескончаемые грустные просторы и храмы, как птицы, лежащие на изумрудной траве.
И полетели птицы из распахнутой бездны.
Потом посыпались звезды.
Каждая звезда была настоящей.
Они летели: огромные и ясные.
Холодные.
И не было в них жизни.
— Вот он я…
Чудесный фейерверк.
Такого не увидишь никогда.
Вот Он. Дьявол.
И в звезде.
И в треугольнике.
И в шаре.
Всюду.
В любой картине.
Не уйти от него.
Болдин.
Или только образ его?
Именно образ. Временный. Иллюзия. Какой он дьявол?
Суть скрыта.
Догадка.
Вот она. Догадка.
И звездные миры упали. И воцарилась тишина.
— Да, я продался ему, — думал Майков. И сладкое чувство прокралось в него.
Сладкое чувство от того, что он отныне знал, что будет знать истину. Что он увидит ее так глубоко, как, может, не видел еще никого.
То было предчувствие.
Истина.
Главное.
— Ради нее я и живу, — думал Майков, просыпаясь.
Прошло некоторое время с тех пор, как Майков и Петров в беседе своей обозначили некоторую общую точку, безмерно глубокую и любопытную им обоим. Некоторую точку, из развития которой, возможно, и вырос весь интересный нам новейший эксперимент. Я говорю — новейший, поскольку он явился продолжением хорошо известного эксперимента старейшего.
Прошло несколько дней.
Майков гулял по особнячковым залам.
Писал картины.
В прекрасных условиях.
Таких условиях.
О которых и мечтать не мог не то чтобы какой-то абстракционист, но даже признанный общественностью реалист.
Залы.
Зальчики.
Колоннады.
Дворы и дворики с фонтанами. В снегу. В чистейшем весеннем льду.
Чего только тут не было!
Весь многообразный мир, казалось, мог представить к услугам Майкова сей особняк. Раздвинуть подвижные свои стены. И нате, пожалуйста.
Но та точка, намеченная Петровым, оставалась.
И за ней также — целый мир.
Его-то, этот особнячок, и даже сам Болдин представить, к сожалению, не могли. Вернее, могли. Но только тот, которому его бы представили, не смог ничего, к сожалению, об этом мире рассказать.
Точка.
За ней новый мир.
Имя точке.
Смерть.
В ней соприкосновение Майкова и Петрова.
Зал. Камин.
Снова встретились они.
— Встречали ли вы хоть раз человека, который способен смерть прямым образом полюбить? — спросил как-то раз Петров Майкова. — Нет, конечно же нет, а я вот, пронаходившись тут некоторое время, полюбил ее прямым образом. То есть совершенно искренно. Так искренно, что и представить вы себе не в состоянии. И все это благодаря пути, благодаря тому, что я тут. Тут я многое узнал. В этих залах созданы все условия. Ну прямо все для того, чтобы совершить необходимейший поступок!
— Какой же?
— Заглянуть в глубины себя. Вы никогда не представляли одной штучки.
